Снегири

— Где министр? — вопросил владыка, мерно расхаживая по ковру своего кабинета. Взгляд его, тяжёлый и недовольный, скользил по резным дубовым панелям стен, задерживался на тёмных складках портьер, словно за ними мог скрываться отсутствующий сановник. Он обошёл каждый угол, внимательно осмотрел каждую полку массивного книжного шкафа — методично, точно следуя внутреннему убеждению, что чиновник государственной важности способен превратиться в пыльную фолиант или раствориться в воздухе. — Ваше Императорское и Королевское Величество… — начал заместитель министра, переступая с ноги на ногу в немой тревоге. Ладони его то сжимались в беспомощные кулаки, то разжимались, выдавая глубокое смятение духа. Надо признать, юноша от природы мало подходил для высоких постов в министерстве и сложных игр власти — в нём не было ни нужной жёсткости, ни врождённой склонности к придворным интригам. Однако тайный советник Мюллер, взрастивший Клауса под своей кровлей с младенческих лет как родное дитя (хотя ребёнок был ему чужд по происхождению), испытывал к питомцу тихую, почти отеческую жалость. Он не мог душевно допустить, чтобы тот был брошен на произвол судьбы, что в их кругах неминуемо обернулось бы гибелью — медленной и унизительной. Потому и устроил его своим заместителем, употребив всё влияние и связи. Да и, если вглядеться в суть дела, более не оставалось ни души, кому министр мог бы доверить столь близкое к себе место. Родные давно почили, круг друзей сузился до считанных лиц, и те разъехались по белу свету. Оставался лишь этот чужой, но преданный отрок — а заместитель был необходим по самой должности. Клаус слегка запнулся на слове, затем, не смея поднять очи к монарху, проговорил — но, к собственному изумлению, внятно и отчётливо: — Два дня назад тайный советник Мюллер отбыл в Мюнхен, на новоселье в семейство Петровых. Торжества завершились весьма поздно, и он счёл за благо остаться там на ночлег. По его расчётам, должен вернуться сегодня, ко второму часу пополудни. Почувствовав прилив гордости от столь слаженного донесения, Клаус с облегчением выдохнул. Но торжество его было недолгим. — Стало быть, ты, ведая о его высоком положении и лежащих на нём трудах, даже не вознамерился отговорить его от сего безрассудства? — раздался холодный, отточенный как сталь голос Франца Иосифа. — Он, по-твоему, уездная барышня, чтобы разъезжать по новосельям до глухой ночи и вести праздные беседы до пения петухов? Или у него государственных забот недостаточно? Император продолжал изливать своё негодование, а Клаус в это время, не находя слов, лишь молча склонял голову, не дерзая возражать. Наконец, собравшись с духом, он пробормотал объяснение: — Подробности мне стали известны лишь из частного письма, кое удостоил меня прислать господин тайный советник. Молю о прощении, Ваше Величество. Ручаюсь головой, сие более не повторится! — Будь уверен, не повторится! — отрезал монарх. — Ступай, моя карета к твоим услугам. Я распоряжусь, чтобы дорогу на время очистили для проезда. Скачи во весь опор и доставь его обратно ещё до наступления вечера. Если проявит непокорство — напомни, что я вправе не только отставить его от должности, но и лишить головы. Всё понял? — Во всём повинуюсь, Ваше Величество, — отозвался Клаус и, отвесив низкий, почтительный поклон, поспешно ретировался из кабинета, дабы немедля исполнить высочайшую волю. ---