Смерть вражескому генералу!

Еще несколько дней лагерь жил своей размеренной суровой жизнью. Рёсин иногда ходила к Юки в шатер, всегда в сопровождении местного врача, который с тревогой каждый вечер спрашивал о зашитых швах и шрамах. Он знал, что беловолосая воительница не хотела подвергать пленницу жестоким пыткам, потому что и так знала практически все, что было необходимо, но все равно тревожился. Генерал обычно разговаривала с мужчиной, добавив в его обязанности писать письма в столицу. Акира уже миллион раз подумал, что просить удвоить жалование было бы слишком просто, нужно просить утроить… Но от его слов зависело две головы – его и чужая рыжая, которая теперь всегда и везде сопровождала его. Поэтому он всегда молча писал, слушая странные попытки завязаться разговору между двумя генералами. Они то говорили невпопад, то просто молчали, будто играя в шахматы, не до конца понимая их правила. Первый, кто даст слабину - проиграет не только в этой партии. Он проиграет свою жизнь. В одно утро этот привычный ритм был нарушен визгом железа и топотом десятков копыт. На периметр лагеря ворвался отряд всадников, а во главе она, того кого здесь ждали, но не хотели видеть - Исава.  Девушка соскочила с коня с грацией хищной кошки. Она была на сантиметр выше местного генерала, но тяжелые зимние сапоги добавляли к этой разница еще немного. Стоило ногам коснутся земли, как ее насмешливый взгляд сразу же упал на Юки, вышедшую ей навстречу с привычно холодным лицом. Шуба осталась покоится в шатре. Этого диалога не должно было быть. Не сейчас. – Юки, сколько радости в твоих глазах! – растянула новоприбывшая рыжеволосая девушка, снимая перчатки. В этом привычном обращении сквозило недоверие. Никто из сослуживцев никогда не слышал, чтобы девушки разговаривали без колкостей. – Слышала, ты нашла себе новую игрушку. Летела как могла! Надеюсь, не разочаруешь? – Я думала, что Вам нужны наши люди, потому что мы возвращаемся в столицу, Исава. - Юки слегка подняла брови. Если ее союзница ТАК торопилась, то лучше воевать на одной стороне с черепахами. - У нас не смотрины.  – О, но разве победа одного генерала – не победа всей империи? – Исава сладко улыбнулась, но её глаза оставались холодными. Она прошла мимо Юки, скользя взглядом по лагерю и тут же найдя то, что искала – Рёсин, сидящую у костра под присмотром двух стражников. Исава двинулась к ней, заставляя двух юношей отступить. Она медленно обошла вокруг пленницы, оценивая ее, словно корову на продажу. – Так вот она, «Гроза Востока» … – она остановилась перед Рёсин, хватая девушку за подбородок, чтобы тщательнее рассмотреть. Глаза скользили по отрезанным коротким волосам, по чужим одеждам. Они изучали каждый шрам и каждый изгиб ее тела. Но и Кайдзоку не отрывала взгляд. Огненные короткие волосы, чужие красные глаза. Сёкан на секунду задумалась о том, что цвет глаз и длина волос, наверное, обязательный пункт для достижения военных титулов. Но ее мысли прервала новая гостья, наконец сделав для себя вывод.  – Выглядит… обыкновенно. Я ожидала чего-то более внушительного после всех твоих донесений, Юки. - Исава до скрипа сжала чужую челюсть, наклоняясь ближе. Она могла бы запросто сломать кости, тихо хрустящие под ее пальцами. – Если ты хочешь развлечься – делай это за пределами моего лагеря. – Юки не двинулась с места. Она лишь скрестила руки на груди, наблюдая за сценой с ледяным, почти скучающим видом. Сердце Рёсин сжалось вместе с челюстью. Она поймала взгляд Юки и увидела в нем не гнев, а… интерес. Юки наблюдала, как реагирует ее пленница. Она ждала развлечений! И Кайдзоку любезно была предоставлена роль главного шута в сегодняшнем спектакле. Что ж, пусть будет как того желает вражеский генерал. Рёсин выдернула голову из захвата чужих рук. Её голос прозвучал так незнакомо, так тихо, но ясно, когда она обратилась к Юки, полностью игнорируя обидчицу. – Твоя собака лает громко, генерал. Но я помню – ты говорила, что только хозяин имеет право наказывать. Или ты уже делегировала свои привилегии? Воздух сгустился. Исава застыла с перекошенным от ярости лицом. Юки же, наоборот - уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. Холодной, одобрительной. – Остро, – заметила Юки. – Но не забывай своё место, Сёкан. Ты здесь для моего развлечения, а не для того, чтобы давать оценки моим союзникам. – Она, наконец, перевела взгляд на Исаву. –Ты видишь? Она кусается. Мне нравятся те, кто кусаются. В них больше жизни, когда приходит время её забирать. – Наслаждайся, пока можешь, шавка. Когда она пресытится тобой, я попрошу тебя в подарок. И мы посмотрим, сколько остроты останется в твоём язычке тогда. – Исава плюнула в лицо Рёсин. – Подготовь своих солдат, Юки, мы передохнем и отправимся дальше. Надеюсь они не разучились держать меч в руке под твоим командованием. Смотря как удаляется союзница, Юки медленно подошла к Рёсин. Она не была зла. Она была довольна. – Хороший ход, – тихо сказала она, останавливаясь так близко, что их дыхание смешивалось в облачке пара. – Ты учишься. – Кайдзоку не планировала отвечать. Хватит с нее злости на сегодня. Такие разговоры ей несвойственны. – Я впечатлена. – Юки протянула руку и провела тыльной стороной пальцев по щеке Рёсин, вытирая остатки чужой слюны. Кожа была шероховатой от множества шрамов. Теплая. – Ты пытаешься найти рычаги влияния. Мило. Но запомни: единственный рычаг здесь – это моя воля. И сегодня она велит мне не наказывать тебя. Генерал резко отвернулась, но через мгновение обернулась снова, с лицом, внезапно помрачневшим от осознания. – Ты знала, что я встану на твою защиту и не дам причинить тебе вред. Ты спровоцировала Исаву, рассчитывая на это. Ты пытаешься мной манипулировать. Рёсин улыбнулась. Это была её первая настоящая, не вымученная улыбка, постепенно сменившаяся тихим смехом. Рыжеволосая девушка встала с места, сняв с себя белую шубу, и накинула ее на плечи вражеского генерала. На секунду все еще связанные руки остановились на чужом плече, задерживаясь чуть дольше положенного. Именно такой была настоящая Кайдзоку, не омраченная пеленой войны – доброй, заботливой, с теплой улыбкой. Кажется, этот момент был намного показательнее всех диалогов, которые успели произойти в шатре за эти дни.   В голове Юки появилась мысль, что никто не должен видеть ее такой. *** Акира сидел в своем шатре, склонившись над книгой, когда его застала Рёсин. Мужчина поднял взгляд своих серых глаз на гостью, мягко поднимая брови вверх. – Я хотела попрощаться, – объяснила Рёсин, аккуратно присаживаясь рядом с мужчиной. – Мне сказали, что Вы не поедете обратно в столицу, Акира-сан. – Им нужен тот, кто будет не только лечить, но и помогать пытать пленных. – врач покачал головой. За то время, пока он заботился о Рёсин лед в его сердце начал постепенно таять в отношении этой рыжеволосой девушки. До встречи с ней он думал, что совсем позабыл как говорить на родном диалекте, каково это тосковать по родной речи. Но вспоминать слова оказалось куда приятнее, чем ему думалось. Мужчина перешел на шёпот. – На самом деле я ненавижу это. Убийство. Войну. Деление на чёрное и белое. Своих и чужих. Кайдзоку хотела было что-то сказать, но остановилась. Сейчас мужчине не нужны были ее слова или советы. Ему нужно было чужое плечо для поддержки и чужие уши для рассказов. – А знаешь что самое ужасное? Я жив только пока нужен им. – Врач наконец перевел взгляд своих серых глаз на девушку. Он плакал. – Они казнят меня, как только война закончится, потому что я слишком чужой для них. Я не осознавал это до встречи с тобой. Мне казалось, что если я достаточно много работаю, если я спасаю людей, то все будет в порядке. Но ничего не будет в порядке, пока в моей голове есть сомнения. Пока у меня проскакивает мысль: «Правильно ли я поступаю?». Мои мысли отражаются в глазах, отражаются в руках, даже если я никогда не скажу их вслух, идти против этой системы - преступление. Короткие волосы коснулись слегка дрожавшего мужского плеча. Они одной крови. Одних убеждений. – Вы можете вернуться домой, Акира-сан. На юге вас могут принять… – У меня есть жена. – мужчина сделал небольшую паузу, словно набирая смелости сказать. – А еще растет маленькая дочь. Ты напоминаешь мне ее. И я боюсь. Твоей смерти, ее смерти. Мужчина заплакал. Тихо, чтобы никто кроме пленницы не смог услышать мысли, которые терзали его сердце, чтобы никто не смог испытать эту боль. Его слёзы падали на пальцы, сжимавшие семейную фотографию, надежно спрятанную между страниц.