Просто вспоминай мои глаза.

— Я ухожу, Дань. С этой фразы и началось всё то больное и покалеченное, что Крышковец переживал в одиночку. — Мир, ты че? Куда? Мы же только что в магазине были. — парень, оторвавшись от поиска очередного "кино на вечер", гнёт брови и поднимает глаза на напряжённую фигуру. Мирослав стоит, закусывая губы. Казалось, абсолютно привычное для него действие, но Даня читал в нём что-то острое, тяжёлое. Он всегда так делал. Данил знал его наизусть. От каждой родинки на спине до шрама на щеках. Он заучил на самой прекрасной практике то, что тысячи людей не могут сделать годами. Мирослав, наверное, открывался только ему. Но сейчас, в этом странном и натянутом моменте в глазах его плещется что-то гораздо большее, чем просто слова. Мирослав растерян настолько, что его пальцы начинают непроизвольно трястись. — Мирик... Данил поднимается с дивана, сразу же обхватывая чужую шею руками. Чтобы ближе, чтобы одним воздухом. Потому что понимает. Потому что должен быть рядом. — Куда уходишь? — Из команды. — Что? И это глухое, ещё не до конца осознанное "что", остаётся больно висеть в воздухе. Данил громко сглатывает внезапно густую слюну, моргая пару раз, будто не верит. Ещё не верит. Сердце, кажется, пропускает удар. А потом Данины зрачки начинают дрожать. И это происходит так быстро, так неуловимо, что Плахотя мгновенно начинает себя винить. Потому что не заметил раньше. Потому что еще не научился считать мгновения. Мирослав прижимает его голову к груди, позволяя в объятиях зарыться, закрыться, спрятаться. У него у самого дыхание неспокойное, прерывистое, надрывное. Совершенно не привычное для него. И Данил вздрагивает всем телом, всем нутром. Сейчас они ломаются. И треск слышит примерно весь дом. Даня не спрашивал «почему?», Даня не спрашивал «из-за чего?». Даня просто стоял и сжимал чужое тело так сильно, будто, если слабее — то Мирослав испарится. Как мираж, как галлюцинация, как сон. Крышковец был бы не против, если бы это был сон. Глупый, дурной, страшный... Самый обычный кошмар, так? Но Мирослав всё ещё здесь, всё ещё его руки трясутся и всё ещё Данил в его объятиях такой слабый-слабый. И лицо Плахоти — стена, только не самая прочная и надежная, а та, на которой уже сыпется штукатурка. Кусочек за кусочком. И так до дыр. Мирослав не плачет, Мирослав не успокаивается, Мирослав не успокаивает. Он просто стоит. И дрожь чужого тело сливается с его в унисон. Потому что им обоим страшно. Только от Дани ещё отрывается кусок жизни. Мирослав не сказал ни слова про расставание с того самого вечера. Только ещё чаще начинал твердить: «Я буду всегда рядом.» Или. «Ты справишься и без меня, а я буду просто ждать.» Или. «Даня, ничего никогда не бойся.» А потом ещё чуть тише, чуть аккуратнее и медленнее добавлял: «Я всегда буду вот тут» и тыкал пальцем в чужое сердце, улыбаясь. А Данил верил, надеялся. Первая медийка без Мирослава отдавала горечью на языке. Будто части его не стало, будто больше нет рядом той опоры, которая держала его. Или за руку, или духовно. Андрей был классным. По-настоящему счастливый, открытый и светлый человек. Он постоянно смеялся, улыбался и был настолько гиперактивным, что Данил непроизвольно сравнивал его с собой году так в двадцать третьем. Андрея, наверное, и можно было назвать солнцем. И кто-то даже называл, но у него язык так не выворачивался. Потому что его так всегда называл Мирослав. И никакого другого солнца тут быть не может. Потому что Мирослав говорил:

***

— Даня, а, солнце моё. Че случилось? Сейчас в практисе только тихий гул компьютеров, сквозняк и они. Темнота почти комфортная, только огни города слепят из раза в раз. Данил в кресле — Мирослав перед ним. И сейчас напряжение висит в воздухе только одного. — Не получается, — мычит в собственные ладони, закрывая ими лицо. — Ничего не получается, Мир. И его Мир лишь тихо вздыхал. А потом накрывал чужие ладони своими, россыпью целовал макушку, виски, пальцы рук. Мерно дышал на ухо, как маятник — всегда в одном темпе. И вот это банальное равновесие давало Дане воздуха. Он растекался в чужих руках, позволял любить себя всего даже тогда, когда внутренние демоны лезли, кричали — не позволяй себя жалеть! Но с Мирославом — никак. Мирослав сильнее этих демонов. Мирослав — дом. — Всё хорошо, Данек. Всё хорошо, — тихим шепотом на ухо. — Ты один единственный у меня такой. Справимся. Дыши. И Дане хотелось просто рыдать. От переизбытка чувств, от такого искреннего и тёплого Мирослава. Который весь день ходил настолько хмурый и отсраненный, но сейчас лишь целует его шею, сжимая ладошки в своих. Даня не плакал, нет, он вообще редко это делал. Просто болела душа, а ещё голова. Но Плахотя перед ним — обезболивающее. Мирослав всегда умел забирать всю боль себе. Несмотря ни на что. Мирослав волшебник, Даня в этом уверен. — Хорошо, Мирик... Хорошо. И становилось легче.

***

Данил вспоминает об этом с улыбкой и даже слишком сильно уходит в себя. Из мыслей его вырывает громкий Дима, который снова смеётся, хватаясь за рукав Вани. Рядом Андрей. Улыбается, светится, Даня улыбается тоже. Потому что команда-то шикарная. Потому что результат не хуже. И Крышковец... Счастлив? Да, счастлив играть с ними, они его близкие люди. Это успокаивает получше любых таблеток. — Даня, иди сюда! — подзывает его Ваня, чуть ли не роняя телефон со смеху. — Смотри! И показывает какую-то максимально тупую картину из обсуждения в канале. А Даня улыбается, как идиот. Только не смеётся. Андрей смотрит на него сверху вниз, анализируя. А потом просто кладёт ладонь на плечо, будто подбадривая. Крышковец поднимает голову и в ответ ему — только улыбка. Андрей видит. Андрей знает. И Дане от этой безысходности хочется выть. Потом, уже в номере, лёжа в кровати он пишет Мирославу. Как всегда, как привык.

Вы:

седня норм медийка была

я почти не устал

все такие счастливые, знаешь

Мирик: Дак классно же? Как вы? Конект ловите?

Вы:

Андрей прикольный

весёлый

только не ты, это мешает

Мирик: Даня.

Вы:

я знаю, Мир

всё знаю

просто всё ещё тяжело

это пройдет, нужно время

Мирик: Опять кроет? Даня поджимает губы, отводя взгляд в окно. Там погода рвется и плачет — капли медленно стекают по стеклу. И Крышковец так доверяет этому моменту, потому что у него в душе — то же самое. Мирослав так метко говорил это своё добивочное «Опять кроет?», на котором Даня сыпался всегда. Раскалывался. И Мирослав снова читал его наизусть, даже сильно усилий не прикладывая.

Вы:

кроет

скучаю я блять

это

это всё глупо

я устал

И Мирослав не отвечал минуту. Две. А потом раздалась вибрация — звонок. — Алло, Даня? — голос с той стороны трубки такой родной, чуть хриплый, чуть простуженный. Но Мирослава. Его личного спасения. — Эй, кот? — Привет. Мир тихо рассмеялся прямо в динамик, согревая чужое сердце даже вот так. Просто через экран. — Привет. Я тоже скучаю, просто, наверное, не так это показываю. Ты, пожалуйста, не подумай, что я даже с тобой стена, нет, пха-ха... — его смех забирался под кожу, в самое нутро. Даня так любил это его тихое, спокойное. А потом вспоминает Андрея, его смех. Такой громкий, яркий. Болью простреливает тело насквозь. Но Мирослав продолжает. — Я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что еще непривычно. Но это пройдет, слышишь? Данил выучил, что когда Мирослав кого-то успокаивал, он никогда не смотрел в глаза. И он уверен, что парень сейчас сидит в кромешной тьме, рассматривая что угодно: узор постельного белья, рельеф прикроватной тумбы, контейнер от линз, что покоился рядом. Но не аватарку, ярко светящуюся на экране. — Слышу. — Вот и молодец. Полегчало? — С тобой всегда легчает, Мир. — О-ой, всё. Пошла любовь через край! Ложись спать. У вас матч же завтра. — он чуть отдаляется от телефона, кашляя в сторону. У Крышковца сжимается сердце. — Доброй ночи, родной. — Спокойной ночи. Спасибо, что позвонил. — Спасибо, что делишься. — и Данил отчётливо слышит звук поцелуя. Мирослав постоянно целовал его в загривок или ухо перед сном. Почти как ритуал. Гудки давят на сердце только на пару секунд. А потом парень встаёт с кровати, открывает окно и просто стоит. Капля за каплей. Но только теперь его раздолбанное сердце держит один большой пластырь. И имя у него — Мирослав Плахотя.

***

Дане каждый раз так нравилось, когда Мирослав целовал его и оставлял пальцы на висках. Мирослав был таким нежным и тихим, что теперь когда под ухом кричит и смеётся Андрей, мальчик лишь неуютно ëжится. Да, Мирослав нежный, и Даня первый в очереди, кто это подтвердит. Но никто не поверит, только, возможно, Костя. Мирослав целовался точно так же, как и вёл себя. Это было медленно, с полным пропусканием чувств через себя, но, мразь такая, кусался. Мир всегда так открывался и распахивал свою искалеченную душу перед Данилом. Всегда... Парень ценил это чуть ли не первее всего.

***

— Ты невыносим, — шептал Крышковец, сжимая пальцы на чужих волосах. Сейчас в комнате темно и единственным светом оказывается разрывающийся от сообщений телефон на тумбе. Это Влад зовёт их на ужин со всеми. И Даня пока не знает, как будет оправдывать свои краснющие губы и покрасневшие уши. Мирослав прижимал его к стене почти как варвар, но парень отдавал всего себя ему. Открытого. Потому что даже так Плахотя был нежен, был аккуратен. И сейчас, когда они оба загнанно дышат одним воздухом, соприкасаясь лбами — замечательно. Только губы слегка болят. — Абсолютный идиот. И Мирослав ухмылялся. А потом они шли ко всем. Даня — кусая губы. Мирослав — успокаивал Влада.

***

Когда Андрей обнимает Даню в отеле, после выигранного матча, парень только на мгновение кладёт свою голову ему на плечо. Просто из-за разницы в росте. — Классно пиздец играть с вами всеми, — оживленно делится Татаринович, всё ещё гладя парня по спине. — Я такой счастливый человек! — Мы ещё не выиграли. — сухо парирует Даня. — А ты пессимист! — Нет. Просто ощущаю все не так, как ты. — Поделишься? — Если поделюсь — ты обидишься. А это последнее, чего я хочу. Андрей только держит его опять за плечо. Будто только так он читает людей полностью. — Я? — он удивляется максимально искренне, пальцем тыкая себе в грудь. — Обижусь? — Мг. — Данек, ты сейчас смеёшься? Нашёл от кого обиды ждать! Если это касается нашей игры — то тут такого и быть не может. Внатуре есть что-то такое? Правда? Крышковец поднимает на него глаза, закусывая щеку изнутри. И он сейчас видит не глаза Андрея — Мирослава. Такого же возмущеного, когда ему что-то не нравилось. Или когда ему что-то не договаривали. Или когда Данил ему врал.

***

— Ты чего замер? — Проверял, дышишь ли ты. Мирослав аккуратно, почти невесомо, будто к Богу прикасаясь, целовал в висок. А Даня плавился так, словно это происходит впервые. Но на деле Мирослав проворачивает подобное каждый вечер. И даже сейчас, обнимаясь в постели, просто любовь. В их тихом моменте спокойствия звенел ветер. Прям из открытого окна, прям на голые стопы. До мурашек, до приятной дрожи по телу, до объятий крепче. Они любили в этой тишине. Они любили друг друга, а не ту атмосферу, в которой любить правильно. Любовь про чувство, не про место. Мирослав любит. И для Дани такое впервые. Но они — это та самая тишина. Та самая, в которой всё, абсолютно всё становится спокойным. Всё становится тихо, мирно, гладко. Так, как нужно. Как не хватало. — Ты мне так нравишься... Будто я никогда и никого так не любил. — шепот на грани человечества. На грани вымирания той самой тишины. Даня искренен, как никогда. — Что же ты мне говоришь... — Правду. И тихо. — Я боюсь тебя потерять, Мир. Боюсь потеряться без тебя. — Этого не случится. — Откуда столько уверенности? — Эксперимент, — он быстро зажмуривает глаза. — Какого цвета у меня глаза? — Мир, ты дебил? — Ну ответь! — Светло-карие. Или как ты любишь говорить «янтарные». Мирослав открывает глаза, улыбаясь. — Вот видишь, помнишь! И каждый раз, когда тебе будет плохо, просто вспоминай цвет моих глаз. — Ты чсв. — Я тобой любимый. — Это правда! И они смеялись. А потом — тишина.

***

— Мирослава не хватает мне. Но ты ведь не виноват. Никто из нас не виноват. Поэтому забей. — Данил разворачивается, тяжёлым шагом уходя к себе в номер. А Андрей так и остаётся стоять посередине коридора. С осознанием на лице, с искренней грустью за этого мальчика. Потому что и вправду никто не виноват. Просто судьба такая иногда колючая. Андрей знает об этом по собственному горькому опыту. — Сил тебе, Данечек. Андрей был понимающим до мозга костей. Он был искренним. И искренне счастливым. Это его спасало. — Когда-нибудь он вернётся. Помни. Данил видел в Андрее Мирослава. И Андрей об этом знал, но ждал. Просто ждал, когда его отпустит. Потому что не глупый. Потому что любил их обоих. Любил их вместе. И просто хотел, чтобы его эта светлая любовь охватила весь мир. Если бы он мог земной шар своими руками обнять — обнял бы. Потому что это Андрей. И Андрей сделает всё возможное, чтобы убрать с Дани лишнее давление. Татаринович поговорит с Мирославом. Андрей спасёт весь этот разваливающийся мир. Просто потому что может.