Неисправный байк и сдоба

      Дни и недели после Нового года пролетали незаметно, словно их и не было — скользко, быстро и снежно. Город утопал в огромных сугробах, которые коммунальщики просто перестали замечать, скидывая свежий снег поверх старого — ресурсов чтобы убрать снежный кавардак по-просту не было. Поэтому каникулы в школах продлили на радость детям, а мастерская Фаенона гудела от наплыва клиентов: сказались праздничные покатушки на заледенелых дорогах и ужасная работа уборочной техники, которой вечно не хватало ни рук, ни машин.       Мидей пропадал в салоне, разбираясь с бесконечной документацией и поставками, но каждый вечер двое мужчин неизменно встречались. Иногда это была маленькая преобразившиеся после ремонта квартирка Фаенона, пахнущая медом, кофе и машинным маслом, где уютно потрескивал подаренный Горго электрокамин. Иногда — минималистичная квартира Мидея, где на подоконнике в спальне уже начали появляться жестяные банки с винтиками и болтами, соседствуя с дорогими одеколонами и запасными костюмами на случай важных переговоров. Границы миров стирались все больше, оставляя после себя только тепло и нежность.       И вот наступил один определенный день... День, который Фаенон ждал с особым, почти детским трепетом.       С самого утра механик был сам не свой: вместо сонных объятий с Мидеем, он носился по квартире с такой скоростью, что любитель мотоциклов, только-только открывший глаза, успел насчитать три полных круга вокруг дивана, прежде чем окончательно проснуться и осознать, что происходит. — Ты чего? — голос Мидея был хриплым со сна, с той особенной бархатистостью, которая появлялась только в первые минуты после пробуждения и которая безумно нравилась Фаенону. Любитель мотоциклов приподнялся на локте, наблюдая за хаотичным движением своего любимого.       Фаенон замер на пороге спальни в немыслимой позе: одна нога в носке, вторая босая, в одной руке дымящаяся кружка с чаем, в другой — телефон. На лице — выражение абсолютной, но совершенно невинной сосредоточенности. — А? — мужчина моргнул, будто только что заметил Мидея, и лицо озарила та самая улыбка — невинно-хитрая, с прищуром, которая появлялась каждый раз, когда механик что-то задумывал, — Все отлично, мой котик! Просто... сегодня много дел! Очень-очень много!       Фаенон пулей подлетел к кровати, звонко чмокнул ошарашенного Мидея в нос и, не дав тому и слова вставить, вылетел из спальни со скоростью звука, едва не споткнувшись о собственные джинсы, оставленные с вечера на полу. Мидей проводил любимого долгим, задумчивым взглядом и, упав обратно на подушку, тяжело вздохнул. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь грохотом на кухне и приглушенным бормотанием Фаенона.       Ну конечно. Его неугомонный щеночек что-то задумал.       Мидей полежал еще минуту, прислушиваясь к этому привычному, почти родному шуму. А судя по тому, как Фаенон последние несколько недель что-то вытачивал в мастерской допоздна, каждый раз вздрагивая и пряча детали в ящик верстака, стоило Мидею заглянуть в дверь; как он постоянно переписывался в телефоне, садясь так, чтобы экран было не видно, и даже пару раз таинственно исчезал в неизвестном направлении в выходные днем, — происходило что-то, что должно было быть масштабным. — И что же ты задумал, щенячий вихрь? — прошептал Мидей в потолок, чувствуя, как в груди разливается не столько тревога, сколько теплое предвкушение. Что бы это ни было, это точно будет не скучно. С этим человеком скучно не бывало никогда.       Лишь когда дверь квартиры захлопнулась, Мидей встал и направился в ванну, гадая разрушит ли ураган с собачьим хвостом собственную мастерскую.

***

      Но Фаенон не пошел в мастерскую — сегодня его ждут не там. Обвешанный пакетами мужчина ушел на другой конец района, где был единственный цветочный магазин, а затем, прикупив кое-что еще, отправился в место, где в двухкомнатной квартирке его ждали самые дорогие люди.       Одата открыла дверь почти сразу — будто заметила сына еще в окне и отправилась стоять на пороге в ожидании как обычно делали ее дети когда были младше. Увидев Фаенона, женщина расплылась в теплой улыбке и тут же притянула в крепкие объятия матери. — Сыночек! — она поцеловала механика в макушку, как в детстве, — Что же ты не приходишь часто как раньше? Работа? Муж? — Мы с Мидеем еще не... — начал механик и ойкнул — Одата болезненно ущипнула за бок. — Как ты исхудал, мой милый. Лучше, чем раньше, но все еще тростиночка, — покачала головой женшина и снова обняла сына, — Как же я по тебе соскучилась! — Я тоже, мам, — Фаенон прижался к ней на секунду, вдохнув знакомый запах домашнего уюта родного дома и выпечки, а потом отстранился и с сияющим видом протянул цветы, конфеты и сверток, перевязанный бечевкой, — Это тебе! С праздником!       Женщина с улыбкой забрала цветы и кивнула в сторону кухни, — Спасибо, милый. Ты пока посиди, а я за вазой схожу.       Фаенон послушно шагнул на кухню, перед этим не забыв зайти в ванну и помыть руки, и сел за стол. Взгляд скольнул в сторону окна, где стояло несколько семейных фотографий: со свадьбы родителей, с выпускных Фаенона и Кирены и повидавший многое партрет седого мужчины, что никогда не переставал улыбаться. — С праздником, — с улыбкой подмигнул Фаенон, смотря на самую старую фотографию.       В этот момент вернулась Одата с высокой керамической вазой в одной руке, и с пакетом в другой. — Это тебе, — женщина протянула сыну подарок, и в ее глазах блеснули знакомые озорные искорки, те самые, что Фаенон ловил в зеркале каждое утро, — Ну и Мидею тоже кое-что. Передашь. Только не разбей! — Спасибо, мам, — Фаенон с любопытством ребенка вытащил два свертка: один укутанный в подарочную бумагу с зимним узором, второй — коробка, перевязанная атласной лентой. Сначала была развернута мягкая бумага — и под ней оказалась куртка. Теплая, на хорошем утеплителе, с удобными карманами и светоотражающими полосками на рукавах. Новая, будто бережно сохраненная — механик сразу же ее вспомнил. — И сколько вы хранили вторую папину куртку? — со смехом Фаенон поднял взгляд, ожидая увидеть хитрый взгляд матери. Одата скрестила руки на груди и наигранно фыркнула, будто обиженная до глубины души. — Хранили... — женщина снова фыркнула, — Ну ты удумал, мой дорогой! Забыл, какая у него мама мастерица? Забыл кто ему все детство одежду перешивал? Не узнал работу?       Фаенон устало закатил глаза — слишком много раз он видел "недовольство" и "обиду" мамы. Вместо слов, механик встал и обнял Одату, тихо прошептав "спасибо". Женщина сразу оттаяла. — Узнал все-таки, — со смехом обняла в ответ мама и добавила, — А теперь смотри второй подарок.       В коробке, переложенные пупырчатой пленкой, лежали две кружки. Парные. Рыжая с кошачьей мордочкой и серая с собачкой. И с половинками сердечка по бокам, чтобы можно было сложить в единое сердце, поставив кружки рядом. — Мам, это гениально! — Фаенон вертел кружки в руках, разглядывая каждую деталь, — Откуда ты узнала про цвета? Ладно, я, а Мидей? — Я же твоя мать, — Одата поджала губы в притворной обиде, — Думаешь, я не узнаю что нужно?       Фаенон смущенно уткнулся в кружку со щенком в попытке спрятать улыбку, и тут же вспомнил, что сам пришел не с пустыми руками. — Мам, я тоже кое-что принес, — он сунул кружки обратно в коробку и пододвинул к матери свой сверток. Бечевка развязалась легко, и Одата ахнула, когда из оберточной бумаги показался поднос. Деревянный, теплого медового оттенка, он словно впитал в себя солнечный свет. По краям — выжженный затейливый узор из цветов и листьев, такой тонкий и изящный, будто его наносил не паяльником в гараже, а настоящий мастер-краснодеревщик. А в центре — аккуратная гравировка: "Лучшей маме на свете. Спасибо за все". — Фаенон... — Одата провела пальцем по узору, и голос у неё дрогнул, — Ты... сам? Когда ты успел? — По ночам, — механик пожал плечами с небрежностью, но глаза выдавали — он ждал этой реакции, — В мастерской. Ну, когда Мидей за работой сидел или когда его тетя Горго забирала, хах.       Одата прижала поднос к груди так же крепко, как минуту назад Фаенон прижимал куртку, и несколько раз моргнула, прогоняя непрошеные слезы. — Ну все, — решительно заявила она, ставя поднос на стол, — Не надо нам тут грусти, а то кое-кто — взгляд женщины упал на старый портрет, — снова будет нам устраивать беспорядок и веселить. Сейчас я тебя кормить буду: хоть тебя Мидей и следит за приемами пищи, ты все такой же тонкий. — Мам, я не исхудал, — привычно запротестовал Фаенон, но уже послушно сел за стол. Пока Одата занималась домашними делами и паралельно разогревала забытый на балконе суп, механик рассказывал о жизни, размахивая руками, то и дело сбиваясь на детали, которые матери были не особо понятны, но она слушала с неизменной улыбкой, то и дело задавая вопросы. — Кирена не говорила что приедет? И где папа? — поняв, что отец не вышел из спальни не потому что уснул, Фаенон насторожился. Одата вздохнула, наливая сыну стакан домашнего морса. — Кирена звонила утром, сказала, что с работы никак не отпустят — сам понимаешь как у них там все весело. Но обещала приехать сегодня. А отец... — женщина мягко улыбнулась, — Отец сделал мне лучший подарок. Согласился пойти к врачу. Сам, представляешь? Без скандала, без "я и так здоров, отстань". Просто встал утром, подарил понравившийся мне еще в прошлом году чайный сервис и оповестил, что сегодня прием и ему пора собираться.       Фаенон поперхнулся морсом. — Да ладно? Папа? Сам? — недоверчиво переспросил он, то и дело покашливая. — Сам, — подтвердила Одата, и в голосе звучала такая гордость, будто муж совершил великий подвиг, — Говорит, что надоело что мы с ним втроем бегали, вот и сам пошел. Чтобы нас еще долго радовать.       Механик замолчал, переваривая услышанное. Что бы Гиеронимус сам пошел к врачу чтобы проверить здоровье и долго радовать семью.. Это было... странно и невероятно приятно. — Он скоро вернется, — продолжила Одата и поставила перед сыном огромную тарелку еды, — обещал к обеду. Так что сиди, не убегай. А как Кирена приедет, мы торт поедим. Фруктовый. По моему фирменному рецепту.       Фаенон только улыбнулся, с наслаждением вдыхая запах маминой стряпни. За окном светило солнце, на столе дымился суп, а новая куртка висела на спинке стула, согревая одним своим видом. Впервые за долгое время механик позволил себе не забежать к семье ненадолго, а просто сидеть и наслаждаться моментом, слушая, как мама рассказывает последние новости про соседей и про поездки в санатории.       Идиллия длилась ровно до того момента, как в гостинной не раздались странные звуки. Единственный кто мог прийти явно хотел сделать это тихо, но план провалился с грохотом, достойным падения многотонного пресса.       Гиеронимус, открыв дверь максимально тихо, переступая порог зацепился ногой за старый, еще дедовский, полосатый половик, который Одата принципиально отказывалась выбрасывать. Чтобы удержать равновесие, мужчина вцепился в стоящую у входа вешалку сделанную собственными руками много лет назад. Вешалка жалобно скрипнула, покачнулась, и с верхушки упала видавшая виды кепка самого Гиеронимуса, приземлившись прямо на голову Кирене. Девушка, не ожидавшая атаки сверху, взвизгнула и выронила ключи, которые с металлическим звоном разлетелись по прихожей.       Из кухни послышался грохот — судя по звуку, опрокинулась табуретка — кажется, Фаенон сделал это то ли случайно, то ли решил присоединиться к всеобщему хаосу. В следующую секунду механик вылетел в коридор, сжимая в руке стакан морса. — Вы чего здесь устроили? — выпалил он, переводя взгляд с отца, который все еще балансировал на одной ноге, держась за шатающуюся вешалку, на сестру, с непередаваемым выражением лица стягивающую с головы отцовскую кепку. — Сюрприз, — философски заметил Гиеронимус, наконец встав ровно и с достоинством выпрямляясь, будто не он только что едва не разнес прихожую как в детстве делали его неугамонные сын и дочь.       Одата, появившаяся из кухни следом за сыном, сдерживала смешок: — Ну надо же было так зайти! Я уж думала, медведь в берлогу решил залезть! — глаза женщины сияли такой радостью, что становилось ясно — такое вторжение было лучше любого подарка на их маленький семейный праздник. — Мамуль, это папа виноват, — тут же сдала сообщника Кирена, чмокая женщину в щеку и пихая в руки объемный пакет, — Это тебе. А это, — она сунула второй, плоский сверток, Фаенону, — тебе. Всегда такое пригодиться.       Механик чуть не уронил сверток и поспешил поставить пустой стакан на полку, а затем потрепал Кирену по голове. — А я уж думал, ты вообще не приедешь, — Фаенон подхватил шутливый тон, разглядывая сестру, — Смотрю на тебя и думаю: когда ты только вырасти успела? Вроде недавно за косички дергал, а теперь — вон какая серьезная и высокая девушка, с работы не вытащить. — Фаенон, ты эту шутку про мой рост и "недавно" травишь уже последние лет десять, — закатила глаза Кирена, пихнув брата в плечо, — И она не смешная. Пора бы новый материал придумать. — Как говорит папа: зачем менять то, что работает? — хмыкнул механик, ловко уворачиваясь от второго толчка, и тут же нырнул обратно на кухню со стаканом, спасаясь от праведного гнева сестры. Гиеронимус, наконец совладавший с коварным половиком, снял куртку, прошел в гостиную и с довольным вздохом опустился в любимое кресло. Одата уже хлопотала вокруг, забирая у дочери пакеты и заглядывая внутрь с любопытством ребенка. — Да вы сговорились подарить все нужное сегодня! — разглядывая содержимое наигранно возмущалась женщина, — Столько подарков! Я же теперь весь день буду как музейный смотритель — ходить и любоваться. — А что, правильно, — подал голос Гиеронимус из кресла, довольно жмурясь, как сытый кот, — Заслужила. И не спорь.       Одата только махнула на него рукой, но щеки тронул румянец — все такой же, как на той старой фотографии, что Фаенон нашел когда-то в пыльных коробках. — Тогда... раз заслужила... — потрепала мужа по щеке Одата, — Стоит все же померить что мне тут доченька подарила. Я сейчас, — и женщина ушла в спальню.       В это время на кухне уже закипал чайник, Кирена раскладывала на столе привезенные пирожные из любимой кондитерской, а Фаенон, устроившись на пустой части подоконника, наблюдал за этой суетой и чувствовал, как в груди разливается что-то большое, теплое и немного щемящее.       Родители были счастливы. По-настоящему. Как раньше. — Ты надолго? — уточнил механик и кивнул в сторону гостинной, откуда уже доносились слова наигранного восхищения отца и неменее наигранная ругань матери, — Они словно дети. — А еще на нас говорили, — покачала головой Кирена, — Особенно тетя Одата... то есть, мама. А приехала я на пару дней. Так что... дорогой мой маленький братик, ты не сбежишь от любимой сестренки и хорошо повеселишься! А еще познакомишь меня с Мидеем. Отказ не принимаю!       Фаенон уже открыл рот чтобы ответить, как на кухню влетела Одата в новом домашнем платье, и внимание сестры сразу же переключилось. — Тебе так идет! Я так рада что смогла подобрать подходчщий размер! — прижала руки груди Кирена и довольно подпрыгнула на месте. — Спасибо, мое ты золотце. А теперь, — хлопнула в ладоши Одата, возвращая всех к реальности, — раз все в сборе, давайте уже нормально отметим! Кирена, доставай торт. Фаенон, надень куртку — хочу посмотреть правильно ли я сшила. А ты, — она громко позвала мужа, — не вздумай снова куда-нибудь вляпаться и придумывать что-то от чего я снова приближусь к инфаркту. — Обижаешь, — подошедший Гиеронимус приложил руку к груди, изображая оскорбленную невинность, но в глазах плясали чертики, — Я сегодня сама безобидность. Врач сказал — жить буду. Так что теперь я официально разрешаю себя любить и баловать. Творить ничего не буду. Только если папа опять ничего не натворит, а вы на меня спишите как всегда. — Баловать мы тебя и без разрешения умеем, — фыркнула Кирена, ставя на стол огромный торт, от которого исходил умопомрачительный запах ванили и фруктов.       Фаенон спрыгнул с подоконника и, подойдя к столу, вдруг поймал себя на мысли, что не хватает только одного человека. Обернувшись, механик с нежностью взял рамку со старым партретом и поставил на видное место на столе — в углу ближе к двери, где обычно на старом сделанном собственными руками табурете сидел тот кто теперь смотрел на всех с фотографии. Когда все расселись, Гиеронимус поднял чашку с чаем, и на кухне сразу стало тихо. Даже Кирена, обычно громкая, замерла с чайной ложкой в руке, внимательно глядя на отца. Фаенон, успевший натянуть на себя подаренную куртку, уже чувствовал, как подкладка приятно греет плечи, словно мамины объятия. — Я хочу сказать тост, — голос Гиеронимуса, обычно громкий, сейчас звучал иначе — мягче, с хрипотцой, которая появлялась только в самые важные моменты. Он посмотрел на старенькую фотографию в рамке, которую Фаенон поставил на стол. Снимок был выцветший, но улыбка — та самая, широкая, с хитринкой — оставалась прежней. — За того, кто нас всех всегда собрал, — продолжил Гиеронимус, и Одата, сидевшая рядом, незаметно сжала его локоть, — За отца. За деда. Он любил, чтобы мы все были вместе. Помню, как он ругался, если кто-то пытался сбежать с семейного ужина пораньше и шутил про сбегающие шестиренки.       Фаенон невольно улыбнулся, покосившись на свое кольцо с шестеренками. Кирена, сидящая рядом, боднула плечом и улыбнулась. — Он и сейчас с нами, — Гиеронимус кивнул на фотографию, — Смотрит. И, надеюсь, улыбается. Потому что мы все здесь. Все, кого он любил. И кто любил его. И кто продолжает каждый год праздновать тот день, который он сделал праздничным. — За деда! — подхватил Фаенон, поднимая чашку чая. — За дедушку! — звонко крикнула Кирена, гроко стукнув ложкой о дно своей чашки.       Одата ничего не сказала — лишь промокнула уголок глаза салфеткой, но улыбалась. Гиеронимус выпил чашку одним движением, словно это была рюмка, и с грохотом поставил ее на стол.       И в этот самый момент свет погас.       Кухня погрузилась в темноту, лишь за окном тускло серел зимний день. На секунду повисла абсолютная тишина, а потом Кирена зашлась смехом — звонким, заливистым, совсем как в детстве. — Ну дедушка! — выдохнула она сквозь смех, хватаясь за грудь, — Я же говорила! Он не может о себе не напомнить в его-то праздник!       Фаенон фыркнул, прикрывая рот ладонью. Гиеронимус, уже нащупавший в ящике стола старый фонарик, только покачал головой, но губы предательственно дрогнули. — Ладно, — мужчина чиркнул выключателем фонарика, и тонкий луч разрезал темноту, — Фаенон, пошли. Стоит проверить, что там с пробками. А вы, женщины, сидите и не вздумайте без нас съесть весь торт. — Никто не собирался! — крикнула Кирена им вслед под смех Одатты.       Фаенон вышел за отцом в коридор, где пахло старой мебелью и мамиными пирогами. Гиеронимус светил фонариком в сторону прихожей, где за шкафом прятался электрощиток. — Думаешь, это правда дедуля? — негромко спросил Фаенон, останавливаясь у порога. Гиеронимус обернулся, луч фонарика на секунду ослепил сына, — Папа! Ну ты как он! — Ну скажешь... я не придумаю такое что мог бы выдать дед. А так да, он любил такие штуки. Помню, на свадьбе он умудрился отключить музыку ровно в тот момент, когда мы с мамой Кирены первый танец танцевали. А на свадьбе с твой мамой устроил феерверк. А сам на меня в детстве ругался, что феерверки в школе делал и под лестницей взрывал.       Фаенон улыбнулся в темноте. Щиток открылся со скрипом, Гиеронимус посветил внутрь, поковырялся там и хмыкнул. — Автомат выбило. Сейчас щелкну — и все заработает. А я уж думал... Как раньше придется нам с тобой все чинить. — А ты приходи в наш гараж: там и поработаем как раньше. А если захочешь, — голос Фаенона на секунду дрогнул, — могу взять с собой в салон Мидея. Тебе там точно понравиться.       Отец молча смотрел на сына, а потом ладонь — теплая, надежная, та самая, что когда-то учила Фаенона держать гаечный ключ, — легла поверх руки механика. — Знаешь... Думаю, дед правда гордился бы тобой. Как и я, — глухо произнес Гиеронимус. — И твоим Мидеем тоже. Дед вообще уважал людей, которые умеют воплотить в реальность то что нравится, любить свое дело и тех, кто рядом.       Фаенон сглотнул комок в горле. Хотел что-то ответить, но в этот момент из кухни донеслось грозное: — Мужчины! Мы тут, между прочим, заждались! И торт резать без вас не начинали, но долго мы не продержимся! Вернее, Кирена! — Ну ма-ам! — Иду я, иду, — проворчал Гиеронимус, но в голосе слышалась улыбка, — Свет включаю.       Щелчок — и коридор залил яркий свет люстры. Отец с сыном переглянулись. В глазах обоих плясали те самые семейные чертики, передавшиеся всем членам семьи от дедушки. — Пошли, — Фаенон хлопнул отца по спине, — а то Кирена и правда без нас торт умнет. Она это умеет. — Это точно, — хмыкнул Гиеронимус, и они вернулись на кухню, где их встретил аромат ванили, смех женщин и старая фотография, стоящая на почетном месте.

***

      Фаенон ввалился в квартиру далеко за полночь, нагруженный пакетами так, что едва смог повернуться, чтобы закрыть дверь. Куртка, подаренная мамой, приятно грела руку, напоминая о домашнем уюте, а в сумках позвякивали подарки, банки с мамиными заготовками и пирожеными от Кирены из любимой кондитерской. Механик замер.       В прихожей горел свет. И в комнате тоже. И на кухне. Создавалось впечатление, что Мидей включил все возможные источники освещения, словно ожидающий определенный корабль моряк использовал маяк в полную силу.       Сам мужчина обнаружился на диване в комнате — сидел с идеально прямой спиной, скрестив руки на груди, и сверлил взглядом дверь. Выглядел он так, будто готовился к суду присяжных, где роль обвинителя и присяжных он исполнял в одном лице. — Явился, — голос Мидея сочился ледяным спокойствием, за которым явно пряталось что-то гораздо более теплое, но тщательно замаскированное.       Фаенон широко улыбнулся и, не обращая внимания на суровый тон, потопал в комнату, по пути роняя пакеты на пол. — Ми-и-идей! Ты не представляешь, что сегодня было! — механик рухнул на диван рядом и довольно потянулся, — Сначала мама, потом папа пришел, но он чуть вешалку не сломал, а Кирена приехала — помнишь, я рассказывал про сестру? — и мы... — Фаенон, — перебил Мидей тоном учителя, уставшего от болтливого ученика, — Ты исчез на весь день. Не отвечал на сообщения. Вернулся за полночь. Я, между прочим, не ложился и ждал, а ты... даже не сказал куда пропал.       Механик моргнул, будто только сейчас осознал, что на часах далеко за двенадцать, а перед ним сидит невыспавшийся, взъерошенный и очень-очень милый в своей суровости Мидей. — Ой, — Фаенон виновато прикусил губу и тут же просиял снова, накинувшись на любимого с объятиями, — Прости-прости-прости! Я просто... увлекся! Там столько всего было! — механик подскочил и начал рыться в пакетах, разбрасывая вокруг конфеты, свертки и банки с соленьями, — Но я принес тебе кое-что! Вот!       Из недр самого большого пакета появилась коробка, перевязанная бечевкой, которую механик бережно водрузил Мидею на колени. — Это тебе! С праздником!       Мидей уставился на коробку, потом на сияющего Фаенона, потом снова на коробку. Брови его медленно поползли вверх, прожигая воображаемые дыры в обертке. — С каким праздником? — голос байкера звучал подозрительно, но в нем уже проскальзывало любопытство, которое он отчаянно пытался задавить, — Сегодня никаких праздников нет. Или я что-то упустил? — Не упустил! — Фаенон довольно потер руки и уселся на пол перед Мидеем, поджав ноги, словно ребенок перед новогодней елкой, — Это... ну, это домашний праздник. Наш, семейный. — Чей "наш" и чей "семейный"? — Мидей все еще хмурился, но коробку не отставлял. Наоборот — пальцы уже поглаживали бечевку, изучая узел.       Фаенон на секунду замер, осознав, что ни разу не рассказывал эту историю, и, подбирая слова, выпалил: — Понимаешь, много лет назад, когда дедушка был еще молодым — ну, моложе, может быть, даже нас с тобой — он попал в больницу. Серьезно так попал, думали, не выкарабкается. Но он выкарабкался. А через год, в годовщину того дня, когда вернулся домой, собрал всю семью и сказал: "Мы будем отмечать этот день как праздник. Потому что я здесь. Потому что мы вместе. И потому что жизнь — она такая штука, что любой день, когда все живы и здоровы, уже праздник".       Мидей слушал молча, и хмурость на лице постепенно таяла, уступая место чему-то другому — мягкому и нежному. — И с тех пор мы отмечаем, — продолжил Фаенон, улыбаясь уже тише, теплее, — Каждый год. Кто как может. Иногда все вместе, иногда по отдельности, но обязательно — подарки, обязательно — собраться хоть на час, хоть на звонок. И вспомнить деда. И друг друга. И что мы есть.       Он потянулся и тронул край коробки на коленях Мидея. — Мы все давно уже решили, что ты — тоже наша семья. Даже если мы все никак не встретимся с моими родными. Так что вот. С праздником.       Мидей смотрел на него долго-долго, и в глазах плескалось что-то такое, от чего у Фаенона внутри все переворачивалось. Потом любитель мотоциклов медленно, почти торжественно развязал бечевку.       В коробке, переложенная мягкой тканью, лежала та самая кружка — рыжая, мордочкой котика и половинкой сердечка. А рядом — небольшой кожаный брелок в виде мотоцикла, искусно сделанный, с прорезями под ключи и крошечными колесами, которые, кажется, даже крутились. — Это мама брелок сделала, — быстро сказал Фаенон, наблюдая за реакцией, — Она умеет, она вообще мастерица. Я рассказал, что ты любишь, а она... Ну, сама придумала. А кружка — это парная. У меня такая же, только... — С щеночком? — догадался Мидей, продолжая вертеть в руках брелок, рассматривая каждую деталь. Пальцы осторожно коснулись колес, проверяя, действительно ли они крутятся. Потом он поднял взгляд на Фаенона, и от этого взгляда механик почувствовал, как щеки начинают гореть. — Твоя мама сделала это для меня? — голос Мидея звучал непривычно хрипло. — Ну да, — Фаенон пожал плечами, пытаясь скрыть смущение за напускной небрежностью, — Она вообще любит всякие штуки мастерить. А папа обещал потом свой подарок к мастерской привезти — уж не знаю что он там нашел: колеса или старый мотоцикл в хорошем состоянии или что еще. А подарок, вернее, подарки от Кирены в одном из пакетов — думаю, моему любителю сладкого понравится.       Слушая механика, Мидей аккуратно отложил брелок в сторону, поставил кружку на столик и вдруг рывком притянул Фаенона к себе, обнимая крепко-крепко, утыкаясь носом в макушку, — Спасибо.       Фаенон замер на секунду, а потом расслабился в объятиях, обнимая в ответ и чувствуя, как Мидей чуть заметно дрожит. — Я думал, ты злишься, что я поздно, — пробормотал механик куда-то в район ключицы. — Я злился, — выдохнул Мидей в светлые волосы, — А теперь... теперь не знаю, на что злиться. Ты притащил мне праздник, о котором я ничего не знал. Твоя семья сделала мне подарок. Ты... — он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, — Ты правда считаешь меня семьей? — Дурак, — Фаенон улыбнулся той самой улыбкой — невинно-хитрой, с прищуром, — Конечно считаю. Уже давно. Как кольцами обменялись.       Мидей смотрел на него еще несколько секунд, а потом поцеловал — мягко, благодарно, обещая что-то важное без единого слова.       Когда они оторвались друг от друга, Фаенон вдруг подскочил: — О! Я же торт привез! Мамин фирменный! Она два сделала! И подарок Кирены. Будем?       Мидей, все еще сидящий на диване с выражением лица человека, которого только что огрели по голове чем-то очень теплым и пушистым, моргнул и кивнул: — Будем. Но сначала... — он взял со столика кружку и повернул ее так, чтобы половинка сердечка смотрела на Фаенона, — Принеси свою. Хочу посмотреть, как они смотрятся вместе.       Фаенон метнулся в коридор с такой скоростью, будто за ним гналась стая гоночных мотоциклов, и через мгновение вернулся с серой кружкой. Две половинки соединились в целое сердечко, и механик довольно хмыкнул: — Идеально. — Идеально, — эхом отозвался Мидей. — А теперь, — механик хлопнул в ладоши, в точности как Одата, — я должен загладить свою вину перед тобой. Ты ждал, не ел, наверное. Так что... живо на кухню!       Байкер удивленно сморгнул и не успел и слова сказать, как Фаенон потянул его за рукав домашней кофты в сторону кухни. Мидей и не вспомнил как механик усадил его на стул, принявшись суетился, нарезая мамин торт на два огромных кусочка, параллельно рассказывая, как Кирена чуть не уронила пирожные со стола, как папа пытался поставить вешалку ровнее и чуть не снес ее с корнем, и как мама, примеряя новое платье, кружилась перед зеркалом, словно девчонка. Мидей сидел за столом, подперев щеку рукой, и слушал. Слушал этот бесконечный поток слов, этот щенячий восторг в каждом жесте, и чувствовал, как внутри разливается что-то большое и то, что стало уже знакомым, но все еще непривычным — тепло семейной жизни с тем кого безумно любишь.       Фаенон поставил перед мужчиной тарелку с щедрым куском торта и новую кружку с чаем и плюхнулся на соседний стул, довольно жмурясь. — Давай, пробуй! Мама свои торты виртуозно готовит. Я у нее учился, медовик именно по ее рецепту готовил, но до идеала пока далеко, сам знаешь.       Мидей послушно взял вилку, отломил кусочек, пропитанный кремом, и отправил в рот. Вкус детства — именно так, наверное, это должно ощущаться. Но Горго не готовила — по-просту не было времени — но даже это не помешало почувствовать нежный, тающий, с легкой ягодной кислинкой, которая так идеально сочеталась со сладостью. — Вкусно, — коротко сказал он, и Фаенон расплылся в улыбке, словно это его похвалили, а не мамин торт. — Ага! Я же говорил! Кстати, про подарок Кирены. Их два, — механик подскочил, метнулся к оставленным в коридоре пакетам и через минуту вернулся с небольшим свертком, который торжественно вручил Мидею, — Держи. Она для тебя выбирала. Говорит, что у ее брата должен быть самый лучший молодой человек, а значит, и подарок должен быть соответствующий. А пироженные это так, подарок для нас обоих.       Мидей развернул бумагу и замер. В руках оказался качественный, дорогой несессер для ухода за обувью из натуральной кожи — с щетками, кремами и бархотками. Весь набор был упакован в стильный деревянный ящичек с небольшой открыткой сверху: "Лучшему знатоку мотоциклов от лучшей сестры." — Это... — Мидей поднял взгляд на Фаенона, который с нетерпением ждал реакции, — Передай Кирене, что я в неоплатном долгу. И что она официально признана моим любимым членом твоей семьи. — Ого! — рассмеялся механик, — Папа с мамой обидятся! — Ничего, переживут. Они моим маме с папой понравятся. Ну, или Аргенти, — фыркнул Мидей, аккуратно откладывая подарок в сторону, но в этот момент его взгляд упал на довольное, чуть сонное лицо Фаенона, на руки, все еще пахнущие машинным маслом и мятным кремом после душа, и внезапная мысль ударила в голову, заставив сердце пропустить удар. Этот неугомонный механик-щенок принес частичку праздника ему. А что он, Мидей, дал взамен? Кольцо? Да, но это было давно. Ужин? Сегодняшний, который они так и не съели как следует. Заботу? Да, но это другое.       Фаенон заслуживал большего. Он заслуживал чего-то такого, что было бы только их. Только для них двоих. — Фаенон, — голос Мидея прозвучал неожиданно хрипло, и механик, до этого клевавший носом над вторым куском торта, встрепенулся. — А? Что? Торт не я ел. Это все Кирена, мам, честно! — замахал он руками, но Мидей лишь покачал головой, чувствуя, как предательски теплеют кончики ушей. — Прости что разбудил. Я... — мужчина запнулся, в который раз за этот вечер чувствуя себя неловким подростком, а не взрослым человеком, совладельцем семейного бизнеса и владельцем автосалона, — Я подумал... Ты подарил мне сегодня ваш семейный праздник. Принял меня в него. И я... я хочу ответить тем же.       Фаенон моргнул, явно не понимая, к чему клонит любимый. — В смысле? Ты уже ответил. Ты здесь. Ты с нами. Это и есть лучший подарок. — Нет, — Мидей мотнул головой, отчего непослушная прядь волос упала на лоб, — Я серьезно. Я хочу... То есть, если ты не против... Мы никогда... — он выдохнул, собираясь с духом, и выпалил на одном дыхании, глядя куда-то в в сторону, а не на Фаенона, потому что смотреть в глаза цвета неба было совершенно невозможно, — Я хочу пригласить тебя на свидание.       Тишина повисла такая густая, что можно было резать ножом. Мидей чувствовал, как горят щеки, и мысленно проклинал себя за эту внезапную детскую застенчивость. Они же живут вместе! Спят в одной кровати! Во всех смыслах! — На свидание? — голос Фаенона прозвучал как-то странно. Мидей заставил себя поднять взгляд и чуть не рассмеялся от облегчения.       Механик смотрел на него проснувшимися и круглыми глазами, в которых плескалось такое искреннее, детское удивление, смешанное с восторгом, что Мидею вдруг стало легко. — Ну да, — уже увереннее продолжил мужчина, чувствуя, как отпускает напряжение, и взял механика за руку, — На настоящее свидание. Чтобы мы куда-то пошли. Или поехали. Не знаю. Я не очень силен в сюрпризах. Но... Ты заслуживаешь, чтобы за тобой ухаживали. По-настоящему. А не просто... съехались и все.       Фаенон молчал еще несколько секунд, а потом вдруг расхохотался — звонко, счастливо, заливисто, запрокидывая голову и хватаясь за грудь. — Мидей! Мидей, ты... — он вытер выступившие слезы, — Ты серьезно? Ты думаешь, я буду против? Да я... — механик резко подался вперед, схватил любимого львенка за лицо обеими руками и чмокнул в губы, — Ты что, не понимаешь, глупый мой котеночек? С тобой каждый день как свидание! — Это не то, — пробормотал Мидей в перерыве между поцелуями, чувствуя, как дурацкая улыбка сама лезет на лицо, — Хочу, чтобы ты знал... Чтобы ты чувствовал, что я... — Я чувствую, — перебил Фаенон, прижимаясь лбом к его лбу, — Я все чувствую, дурачок. Каждый день. Каждую минуту. Но знаешь что? — Что? — Я согласен, — выдохнул механик, и глаза его сияли, как две лампочки, — Я очень-очень согласен на свидание. А куда мы пойдем? А когда? А можно я тоже что-нибудь придумаю? А... — Фаенон, — Мидей мягко коснулся его губ пальцем, останавливая дальнейший поток слов, — Дай мне хотя бы день или несколько, чтобы все организовать. Хорошо? — Хорошо, — кивнул механик, но тут же заерзал, — А можно маленькую подсказку? Ну самую капельку?       Мидей вздохнул, понимая, что скрытность с этим ураганом — дело гиблое. Но сдаваться не собирался. — Нет. Это сюрприз. Терпи, щеночек. Сидеть.       Фаенон обиженно надул губы и послушно сел, но в глазах плясали веселые чертики: — Тогда я буду пытать тебя всю неделю. — Пытай, — легко согласился Мидей, — Я выдержу. — А если нет? — Значит, сдамся раньше времени и все испорчу, — серьезно кивнул байкер, — Но я постараюсь держаться до последнего. Ради твоей реакции. — Ой, львенок, — Фаенон положил голову на руки и хмыкнул, — Какой же ты... вредина. — От вредины слышу. А я так... везучий байкер, которому повезло встретить лучшего механика в мире, — с улыбкой парировал Мидей.       За окном все так же тихо падал снег, укутывая город в белую тишину. На кухне пахло медом и счастьем. А две кружки — рыжий котик и серый щеночек — стояли рядышком на столе, соединив половинки сердечка в одно целое.