Круг

— Ты знал?       Гарри стянул с себя плащ, и обвинение в его взгляде сменилось сначала недоумением, а после — тревогой. Он стоял у порога и смотрел на раны, которые Том не успел залечить. Все претензии и обвинения застряли у него в горле.       Тёмный Лорд сидел на кровати, опираясь спиной о стенку палатки, тихо и обрывисто дыша. Простыни, пропитанные кровью, комками валялись у его ног. Плащ незаметно соскользнул с рук Гарри, бесшумно опадая на пол. — О том, что ты часть моей души? — усмехнулся он, склоняя голову чуть в бок. — Узнал тогда, на кладбище. Когда прикоснулся к шраму. — Я не твоя душа, — прохрипел Гарри, сдерживая слёзы, грозившие вырваться наружу. Он будет держаться до последнего. — Тебе больно? — Он выстоит.       Тёмный Лорд раскрывает ладони в приглашающем жесте.       Всё изначально было обречено на провал.       Он срывается с места, почти падая в его постель. Забираясь поближе, утыкается лбом в его ключицу. Хрипит, плачет, бьётся головой о его плечо, ладонями осторожно прикасаясь к его ранам. Собирает с них кровь, размазывая всё своими слезами. Тонет в его объятиях.       Том отчаянно прижимает его к себе. Ближе и ближе, пока они не оказываются буквально вжатыми друг в друга. Зарывается руками в его волосы, гладит, царапает кожу. Шепчет что-то на змеином. Гарри утыкается носом в изгиб его шеи… и дышит, дышит, словно не может надышаться. Плачет, пытается головой пробить его рёбра и залезть в его грудную клетку. А Том? Он принимает всего его, без остатка. — Смотри на меня, — просит Том, и в голосе его нет приказа, только усталость и странная мягкость. — Ты такой красивый. Я так долго ждал тебя.       Гарри поднимает взгляд и почти тонет в таких родных багровых глазах. Его дыхание успокаивается, пока он не вспоминает, из-за чего пришёл и что вообще происходит вокруг них. — Я не смог, — шепчет Гарри, чуть отстраняясь. — Я не справился, не нашёл диадему, твоя змея ещё жива, и теперь и я сам… это конец… уже конец и…       Том грустно улыбается и тянет его обратно к себе, очерчивает линии его лица и смотрит, смотрит так, словно Гарри — самое прекрасное, что он видел в своей жизни. Он притягивает Гарри ближе так, как умеет только он: точно и бережно. Подкладывает руку ему под затылок, второй ладонью обнимает за рёбра — там, где дыхание сбивается. Он первым целует Гарри — глубоко, уверенно, забирая дрожь у него с губ и возвращая вместо неё тепло. Целует так, как будто чинит заклинание: не спеша, послойно, пока внутри у Гарри не щёлкает что-то правильное. — Не говори так. Если это и конец, то только для меня. Для тебя всё лишь начинается. — Его пальцы осторожно перебирают волосы Гарри, задерживаются на шраме, очерчивая его форму. — Я хотел обмануть смерть, воронёнок. Разрывал душу, создавал крестражи… но смотри: я всё равно умираю. Так и должно быть. Мир всегда берёт своё. Он чуть улыбнулся — устало, но спокойно. — И всё, что у меня осталось, — это ты. Ты пойдёшь дальше — я знаю, ты будешь лучше, чем я. Сделаешь то, что мне не удалось. Ты восхитительный человек, Гарри. И я верю в тебя.       Гарри закрывает глаза и склоняется к его лбу. Касание выходит неуклюжим — слишком много в нём жадности, слишком много бережности сразу. Он замирает на секунду, давая Тому время, и тот впервые за всю ночь улыбается — тонко, почти невидимо. Их губы встречаются — осторожно, как первый шаг на лёд. Том пахнет кровью, зельем и чем-то тёрпким, свежесгоревшим, но под этим — знакомое, обидно родное тепло.       Целуя, Гарри не торопится. Смакует медленные, короткие касания, будто учится новому языку. Том отвечает ему неглубоко, бережно, затем глубже — и рука Гарри, всё ещё дрожащая, находит линию челюсти, скользит к горлу, где бьётся жизнь. Он не может удержать внутреннего трепета, пока прикасается к Тому — такому открытому и уязвимому сейчас.       Гарри помогает ему откинуться на подушки, и, подхватывая плечи, поддерживает спину. Кожа под пальцами горячая, влажная; рубцы злыми нитями расходятся к ключицам, и он, не касаясь их, окружает теплом ладоней. Его поцелуи уходят ниже — к ямочке под горлом, к скулам, к виску, где бьётся кровь. Он оставляет короткие, почти невесомые метки — и каждый раз ждёт, пока Том вдохнёт без рези. Том в ответ, тянет Гарри ближе: ладонь в затылке, другая на пояснице, пальцы под тканью рубашки. Кожа Гарри отзывается мелкой дрожью, и Том успокаивающе гладит — медленно, ниже, по дуге спины, к бокам. Он будто заново рисует его контур, и от этого у Гарри внутри становится спокойно, как от найденного дома.       Гарри помогает Тому избавиться от остатка ткани, мешающей дыханию, Том стягивает с Гарри мокрую от дождя и слёз рубашку. В палатке тепло, костры снаружи потрескивают, ветер треплет полог, но здесь звук становится глухим — словно их мир накрыт заклинанием тишины.       Они притягиваются плотнее. Ноги спутываются, бедро к бедру; Гарри чуть смещается, чтобы не давить на разрез, и Том благодарно дёргает уголком губ. Их руки уже понимают друг друга без слов: где сильнее, где легче; когда остановиться, а когда — дольше, глубже. Их поцелуи становятся тяжелее, влажнее; воздух рвётся на короткие порции, и Гарри, едва отрываясь, шепчет: «воздух…» — и они смеются оба — коротко и нервно.       Гарри держит его, когда у Тома перехватывает дыхание. Том удерживает Гарри, когда у того подкашиваются руки. Где-то на границе боли и облегчения они оба растворяются в тепле, в тишине, в том странном ощущении полноты, которого не знали по отдельности. Когда накатывает — это похоже не на взрыв, к которому они привыкли, а на рассвет: медленный, неотвратимый, заливающий всё вокруг светом, от которого хочется закрыть глаза. Том глухо выдыхает в изгиб шеи Гарри; тот отвечает, почти беззвучно, и мир на минуту становится очень простым.       Они долго приходят в себя — не двигаясь, слушая стук сердца напротив.

***

      Проходит много времени, прежде чем Гарри открывает глаза. А когда ему всё-таки удаётся разлепить веки, первое, что он видит, — это Том. Сердце спокойно бьётся в груди. Спящий Том, израненный Том, спокойный Том, его Том. Прядь волос, упавшая на лоб, тоже принадлежит Гарри. При этой мысли заряд тока прошибает его тело. Он понимает, что становится эгоистичным. Он хочет Тома целиком себе. Гарри сильно закусывает губу и пытается незаметно выбраться из постели. Но неожиданно падает обратно от тянущей боли в пояснице.       Том тихо смеётся, откуда-то сверху. Немедленно заливаясь румянцем, Гарри делает отважную попытку сбежать, но сильные руки, исполосованные шрамами, ловят и тянут обратно. Он бурчит что-то нечленораздельное и отворачивается спиной к Тому, что вызывает ещё больше веселья у последнего. — Не спеши, — шепчет Том ему в ухо на парселтанге, от чего кожа Гарри покрывается табуном мурашек. — А ты не смейся, — парирует он, разворачиваясь к нему лицом. Гарри хочет запомнить каждую деталь его лица. Линию челюсти, изгиб носа… Сколько у него ресниц? Он хочет провести тут вечность.       Том наклоняется и целует кончик его носа. Из глаз Гарри начинают течь слёзы. — Что теперь делать? — спрашивает он, прижимаясь лбом к его лбу. — Жить дальше, Гарри, — отвечает Том, целуя уголок его губ. — Диадему ты найдёшь там, где в Хогвартсе спрятано всё. — Его поцелуи спускаются к ключицам. Гарри кажется, словно Том шепчет в его кожу защитные руны. — Нагайну можно убить мечом Гриффиндора… — Но мы потеряли меч… — Его нельзя потерять, воронёнок, — он целует его в солнечное сплетение, чуть покусывая и оттягивая кожу. — Он — реликвия Годрика Гриффиндора и всегда будет связана с Хогвартсом.       Гарри задумчиво нахмурился, запуская пальцы в слегка волнистые волосы Тома. Всё можно было обыграть в один день, вот только… — А я? — тихо спросил Гарри, рукой прижимая голову Тома к своему животу, когда тот захотел подняться. Он громко фыркает и продолжает оставлять влажные следы губ на его коже. — Ты доверишься мне? — После пары мгновений тишины Гарри убирает руку с его затылка и заглядывает в глаза. После короткого кивка тянется за очередным поцелуем. Том целует его в ответ. — Том…       Они всё ещё в постели, всё ещё закутаны в простыню. Гарри всё ещё не хочет покидать это тёплое место у него под боком. Они уже обсудили весь план. Том был с ним откровенен, впрочем, как и всегда. Том рассказал ему, что поначалу будет очень тяжело. Он сказал, что доверяет Гарри. — Назови меня так ещё раз. — Том, — зовёт его Гарри, ощущая, как в груди расцветает глубокая боль.       Он рассказал Гарри всё. Поведал тайны своей души. Крепко прижимая к себе, шептал ему на ухо о своём прошлом: о детстве, о приюте, о войне. — Том… — Да, воронёнок. — Том… — Да, Гарри. — Я люблю тебя.       Мириады звёзд вспыхнули в его глазах. Том в последний раз крепко прижал его к своей груди. — Спасибо, Гарри.       Завтра они сыграют в последнюю игру, где герой доблестно победит злодея. Завтра Гарри получит власть и силу. Завтра будет уничтожен последний крестраж. Завтра душа Гарри станет самой одинокой в мире. Завтра Тёмный Лорд покинет этот мир. Захлебнувшись собственными слезами, Гарри погибнет вместе с ним.