Это был ты

      Новогодняя вечеринка. Вся общага гудела. Трезвым, кажется, остался один Чимин. Сегодня он решил сделать шаг вперёд, и для этого ему нужно было быть трезвым. Он собирался признаться в чувствах. Мысли путались, сердце колотилось и без всякого алкоголя.       Комната Юнги была такой же, как и он сам в эту ночь — тёмной, хаотичной и пропахшей алкоголем. Воздух был тяжёлым, запах джина смешивался с ароматом морёной кожи, пропитавшим всё, от книг, до подушки.       Чимин сидел на краю неубранной кровати, чувствуя, как коленки предательски подрагивают. Он был здесь по приглашению, смутному и неоднозначному, брошенному Юнги час назад, когда тот уже был навеселе: «Приходи, если не спится».       И вот он здесь. Девственник, желающий рассказать, что Юнги поселился в его мыслях и сердце.       Дверь отворилась, и в проёме возник Юнги. Его феромоны, обычно жёстко контролируемые, сейчас бушевали — дикие, плотные, удушающие. Они давили на Чимина, заставляя подчиняться, парализуя инстинктом покорности. Запах выпитого джина от него пылал жарким костром.       — А, ты тут, — его голос был хриплым, грубым. Ни тени той нежности, которую Чимин, стыдно признаться, иногда себе воображал. — Ждал? — его язык заплетался.       Он был крупнее, массивнее, и в подпитии эта его мощь казалась почти звериной. Его глаза блестели мутным стеклом, он с трудом фокусировал взгляд на Чимине.       Юнги подошёл, и его движения были лишены всякой грации — только пьяная, животная неуклюжесть. Его руки, большие и горячие, впились в бока Чимина, заставив того вздрогнуть. Не было поцелуя, не было ласк. Был лишь тяжёлый вес, который повалил его на матрас, и влажное от пота лицо, уткнувшееся в шею. Юнги грубо вжался носом в его железу, делая глубокий шумный вдох.       — Пахнешь вкусно, — прохрипел он, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация. Его пальцы, сильные и нетерпеливые, впились в подол футболки Чимина. Ткань с треском поддалась, оголив грудную клетку и нежную кожу живота. Чимин попробовал привстать, инстинктивно пытаясь защититься, но ладонь Юнги грубо придавила его обратно к кровати.       — Юнги… — попытался прошептать Чимин, но его голос сорвался.       — Тихо, — буркнул тот, и рывком стянул с Чимина футболку. Ткань зацепилась за ухо, и это было мелко и больно. Всё было не так, как в книгах. Не было романтики, не было благоговения. Была лишь животная, примитивная жажда обладания пьяного альфы.       Что-то ещё сказать Чимин не успел. Альфа не стал церемониться.       Пальцы Юнги нашли пояс его штанов. Пряжка звякнула, молния расстегнулась с резким звуком. Холодный воздух коснулся кожи, и Чимин почувствовал, как всё внутри него сжалось в комок леденящего ужаса. Он зажмурился, пытаясь уйти в себя, но Юнги не дал. Он был резок.       Сильные руки перевернули Чимина на живот с такой лёгкостью, будто он был тряпичной куклой. Грубая ткань простыни впилась в его щёку. Он почувствовал, как Юнги прижимается к нему всем весом, его колени раздвинули бёдра омеги. Большая ладонь легла ему на затылок, пригвоздив к постели. Вторая рука железной хваткой впилась в его тонкие запястья, сведя их за спиной. Чимин почувствовал, как кости похрустывают под этим напором.       — Юнги… п-подожди… — его собственный голос прозвучал жалко и неслышно, потерявшись в скрипе кровати.       В ответ он услышал лишь тяжёлое дыхание и почувствовал, как что-то твёрдое и горячее упирается в его самое сокровенное место. Не было подготовки, не было смазки, только пьяная, слепая настойчивость.       Боль, когда альфа вошёл в него, была слишком резкой, почти невыносимой. Чимин закричал — коротко, высоко, как раненое животное. Он пытался вырваться, но хватка на его запястьях лишь усилилась, он чувствовал, как синяки проступают на его нежной коже.       Чимин всхлипнул, впиваясь пальцами в простыню. Он закусил губу, чтобы не издавать больше звуков. Слёзы выступили на глазах сами, против его воли, и он был благодарен темноте. Он уткнулся носом в подушку и пытался отстраниться, уйти в себя, но боль, казалось, нарастала с каждым толчком. Она была острой, жгучей, абсолютно реальной, не давая Чимину забыться, наврать себе, что это любовь, возвращая в здесь и сейчас.       Юнги двигался внутри него резко, глубоко, не обращая внимания на сжатые, судорожно сопротивляющиеся мышцы омеги. Каждый толчок отзывался новой волной жгучей боли. Чимин плакал, слёзы текли по лицу, впитываясь в грубую простыню. Он чувствовал их смешавшиеся запахи — яростный сандал и дым, сладкую клубнику, теперь горькую от слёз, и резкий, отталкивающий запах чужого пота и боли.       Для Чимина близость превратилась в пытку. Каждая секунда растягивалась в вечность. Запах Юнги — джин, пот, парфюм — этот микс становился для него тошнотворным. Он чувствовал шершавость простыни под животом и жгучую боль где-то внутри. Он пытался найти в этом хоть каплю того чувства, что месяцами носил в себе, но находил только страх и разочарование.       Альфа не говорил с ним, не смотрел на него. Он просто использовал его тело, как вещь, чтобы утолить своё желание. Его движения становились всё жёстче, быстрее. Чимин чувствовал, как что-то ещё большее, упругое и пугающее, начало растягивать его изнутри. Инстинкт подсказывал, что это кульминация, но для него это был лишь новый виток мучений.       Когда узел Юнги закрепился внутри, заполнив его до предела, Чимин почувствовал, как почти теряет сознание от боли и перегрузки. Его запястья горели огнём, спина была мокрой, а между ног всё пылало и саднило.       Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Юнги тяжело рухнул на него, выдохнув в его волосы пьяное амбре, а через мгновение его тело обмякло, и тяжёлое, ровное дыхание возвестило о том, что он уснул.       Тишина снова заполнила комнату.       Чимин лежал неподвижно, чувствуя, как по его щекам катятся слёзы, которые он не может остановить. Он чувствовал липкость на коже, ноющую боль и давящую тяжесть спящего на нём Юнги. Он был пленником в этой кровати, под грузом своего разбитого идеала и физической боли.       Он закрыл глаза. «Завтра всё будет иначе», — думал он. Завтра. Но здесь и сейчас, в пьяном смраде и тишине, его невинность была не подарена, а грубо отнята, и на её месте осталась только пустота и стыд.