Это был ты

      Три года. Не жизнь, а существование в режиме ожидания. Ожидания, что боль утихнет. Что память сотрётся. Что он снова сможет дышать полной грудью, не ощущая на шее невидимую петлю стыда.       Первые месяцы были самыми страшными. Чимин превратился в призрака, блуждающего по коридорам общежития. Его знаменитая улыбка, та, что могла осветить всю комнату, испарилась. Он носил её где-то внутри, под слоем льда, и не мог до неё добраться. Он отказывался от вечеринок, от любых мероприятий, где мог быть алкоголь. Запах спиртного, даже слабый, вызывал у него приступ тошноты и паники.       Он стал мастером отговорок.       «У меня проект».       «Я неважно себя чувствую».       «Мне нужно позвонить семье».       Друзья сначала подшучивали, что он стал отшельником, потом начали беспокоиться, а в итоге махнули рукой. Чимин отдалился ото всех. Он не мог объяснить, что случилось. Как вымолвить вслух: «Меня использовал тот, кого я любил»? Эти слова казались ему чужеродными, слишком громкими, слишком ужасными, чтобы быть правдой. Он и сам пытался убедить себя, что это было что-то иное. Может, он сам всё неправильно понял? Может, сам спровоцировал?       Но тело не обманывало. Оно помнило всё.       Кошмары стали его постоянными спутниками. Они не приходили каждую ночь, но когда навещали — это было полноценное погружение в ад. Он снова чувствовал грубую простыню под щекой, давящий вес, запах джина и пота. Он кричал во сне, но звук застревал у него в горле, и он просыпался с одним и тем же ощущением — сдавленной грудью, влажным от слёз лицом и дрожью во всём теле. Он лежал в темноте, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, боясь пошевелиться, боясь снова закрыть глаза.       Его комната стала и крепостью, и тюрьмой. Дверь всегда была на замке. Он научился различать шаги в коридоре и замирал, если слышал тяжёлые, уверенные шаги, похожие на поступь Юнги. Сердце начинало колотиться, ладони потели. Логика говорила, что Юнги не мог быть здесь, но инстинкт, выжженный травмой, кричал об опасности.       Прикосновения стали для него пыткой. Случайный толчок в метро, похлопывание по плечу от однокурсника — любое неожиданное касание заставляло его вздрагивать и отскакивать, как ошпаренного. Он видел недоумение в глазах людей и ненавидел себя за эту свою «странность». Он начал носить одежду с длинными рукавами даже летом — многослойность давала ему иллюзию защиты.       Он наблюдал за влюблёнными парами в университете — они держались за руки, обнимались, смеялись. И он чувствовал не зависть, а ледяную пустоту. Для него близость стала синонимом боли, унижения и потери контроля. Мысль о том, чтобы подпустить кого-то так близко, чтобы позволить кому-то другому прикоснуться к нему, вызывала панический ужас.       Из весёлого, открытого парня, души компании, он превратился в молчаливого, замкнутого одиночку. Он учился, ходил на пары, выполнял задания — функционировал на автомате. Он стал экспертом по созданию невидимой стены между собой и окружающим миром. Его лицо стало маской вежливого безразличия. Он смеялся, но это был какой-то сухой, механический звук, не доходивший до глаз.       Иногда, глядя в зеркало, он не узнавал себя. Где тот Чимин, который верил в любовь, в сказки, в счастливый конец? Его место занял испуганный, сломленный юноша, который боялся темноты, боялся людей и больше всего на свете боялся самого себя — своих воспоминаний, своей «испорченности».       Эти три года были долгой, беспросветной ночью. Он просто существовал, вычеркнув из своего словаря слова «доверие», «близость» и «любовь». Он был тенью самого себя, живым напоминанием о той ночи, которая украла у него не только невинность, но и того человека, которым он был когда-то.       И самым страшным было осознание, что тень, которая его уничтожила, носила лицо человека, чьё имя он когда-то шептал с надеждой и обожанием. Юнги. Это имя стало для него проклятием, кодовым словом, запускающим адреналин и ужас. Он думал, что так и будет жить — один, в своей бронированной скорлупе, до самого конца. Пока однажды судьба не свела их снова.