Это был ты

      Воздух в комнате пах воском и дорогим одеколоном Юнги. Всё было идеально. Мягкий свет десятков свечей отражался в тёмных глазах Чимина, который сидел на диване, застывший, как птица перед стеклом. Три года. Три года он выстраивал вокруг себя невидимую крепость, и вот первый человек, которого он захотел впустить за её стены, снова был Юнги.       И этот Юнги был другим — нежным, внимательным, терпеливым. Он говорил правильные слова, дарил правильные взгляды, и Чимин, против всего своего страха, начал верить. Верить, что прошлое можно стереть.       Юнги медленно приблизил лицо. Его дыхание было тёплым и ровным. Всё было так, как должно быть в самой прекрасной мечте. Но в тот момент, когда их губы вот-вот должны были соприкоснуться, в мозгу у Чимина что-то щёлкнуло. Не запах парфюма, а запах джина. Не тепло свечей, а жар пьяного тела. Не нежность, а грубость.       Его тело среагировало раньше разума. Резкий, неконтролируемый поступок — он отпрянул, как от удара током. А потом полились слёзы. Тихие, беззвучные, леденящие. Они текли по щекам, а он смотрел на Юнги широко раскрытыми глазами, полными неподдельного ужаса и непонимания. Почему? Почему сейчас? Почему с ним?       — Чимин? Что случилось? — голос Юнги был мягким, взволнованным.       Но Чимин уже не слышал. Он вскочил и бросился прочь, к двери, на лестницу, в спасительную темноту улицы. Он бежал, не чувствуя под собой ног, задыхаясь от рыданий, которые теперь рвались наружу.       Сильные руки подхватили его сзади, легко взвалили на плечо, как котёнка.       — Нет! Отстань! Отпусти! — кричал Чимин, брыкаясь, но Юнги был сильнее, как и тогда. Он принёс его обратно в комнату, полную предательски милых свечей, и посадил на диван, не выпуская из объятий.       И тут у Чимина сорвало крышу. Всё, что он держал в себе три года — стыд, боль, страх, обида — вырвалось наружу в одной пронзительной, душераздирающей истерике. Он бился в его руках, рыдая так, что казалось, его сейчас вырвет.       Юнги сначала просто пытался его успокоить, потом вдруг замер. Он смотрел на это абсолютное, животное отчаяние, слушал обрывки слов: «больно… было так больно… боюсь…».       И в голове у Юнги, которая всегда работала с опозданием, когда дело касалось чувств, вдруг сложился страшный пазл. Отсутствие отношений у Чимина за все эти годы. Его порой странная отстранённость. Эта паническая атака сейчас.       Лицо Юнги побелело. В горле встал ком. Голос его был хриплым от нахлынувшей горячей ярости — ярости к тому негодяю, который посмел сломать самого светлого человека, которого он знал.       — Чимин… Малыш, послушай меня, — он попытался говорить мягко, но сквозь мягкость прорывался сталью гнев. — Кто? Скажи мне, кто это сделал? Я убью его. Я разорву его на куски, скажи мне имя!       Он тряс его за плечи, требуя ответа, требуя цели для своей праведной ярости.       И Чимин, с трясущейся нижней губой, с глазами, полными слёз и непрожитой травмы, посмотрел прямо ему в глаза. Его шёпот был похож на звук разбивающегося стекла, громкий и режущий.       — Ты.       Воздух застыл.       Юнги отшатнулся, будто получив физический удар. Его руки разжались. Всё — и гнев, и уверенность, и сама жизнь — разом покинули его.       — Что?.. — это было не слово, а выдох утопающего.       — Это был ты, Юнги, — снова прошептал Чимин, и в его голосе уже не было истерики, только бесконечная, всепоглощающая усталость. — Три года назад. После вечеринки. Ты был пьян… и не помнишь.       Юнги смотрел на него, и его мир, такой прочный и понятный минуту назад, рухнул в тартарары. Он не помнил. Он и правда не помнил. В его памяти был только туман, а для Чимина эта ночь стала шрамом на всю жизнь. И его любовь, его нежность, его ухаживания — всё это было не исцелением, а лишь жутким повторением травмы.       Он был монстром. И Юнги даже не знал об этом.