Нет назад пути!

Книга вторая – Пути назад нет. Часть вторая – В теле человека. 2.4. – Другая жизнь. Глава 34 – Спасение. Я унесу тебя туда, где нет надежды, Лишь боль останется судьбой твоей. В оковах будешь ты, мой пленник нежный, Пока не истекут минуты твоих дней. Мой дом – твой плен, мой голос – твой закон! Какой ты гордый был, теперь не хватит духа! Спина там знает хлыст, колени – лишь поклон. И твой отчаянья крик – как музыка для слуха! В оковах моей страсти роковой Ты будешь жить, дрожать и покоряться! О-о, как ты дышишь, тихо–тихо, мой герой, Как нравятся тобою любоваться. Я твоя тьма, она скользнёт в тебя, По коже, в глубину, до крика… Поспи пока, мой милый, деточка моя! Мой раб! Теперь я твой владыка! Напевая свою зловещую колыбельную, Энфан медленно ступал, направляясь к водопаду. Не отрывая от прекрасного бледного лица коралловый взгляд, в котором полыхало одержимое пламя, он слегка улыбался, предвкушая близость своей давней мечты. Его отделяла всего пара шагов от бурлящего потока, всего два шага к его навязчивой фантазии, как вдруг из пучины, прямо ему наперерез, выскочила до боли знакомая фигура. Длинные огненные волосы, пылающие ненавистью глаза и меч, выкованный, казалось, из самой воды, холодный и прозрачный. – Сестричка, – поморщился он, не скрывая разочарования от встречи. – Выследила, гадина! Пришла убить меня? – Я отомщу за отца, братец! – слова прозвучали как смертельное обещание. – Отомстишь… конечно… – пробормотал он с видом фальшивого согласия. Ибо, с трепетом и тревогой наблюдавший за сценой, понял, что единственное, что остановило сейчас юную Княгиню от мгновенного нападения, – это Лан Шен, которого Энфан так заботливо держал на руках. – Полежи пока здесь, прелесть моя. Опальный Князь положил своё сокровище на мокрые камни возле ручья. Из руки вырос такой же прозрачный меч, только массивнее и длиннее. Сегодня здесь будет пролита кровь, и чья именно, Энфан точно знал. Желая побыстрее разобраться с этой занудной помехой, Опальный Князь напал первым. Резко развернувшись, он нанёс разящий удар, которым тут же ранил не ожидавшую столь внезапного нападения сестру. Князю понадобилось ещё пара выпадов, чтобы закончить эту главу в своей жизни. – Извини, сестричка, но ты всегда была слаба против меня, – хладнокровно произнёс он, наблюдая, как юная Княгиня мягко повалилась на камни неглубокого ручья. Вода мгновенно окрасилась в алый цвет, унося жизнь в своих ярких потоках. – Энфан… – она пыталась что-то сказать, но силы почти оставили её, а боль от полученных ран сдавила горло. – Что? – Опальный Князь чуть наклонился к ней, якобы стараясь услышать, что она там лепечет. – Хочешь мне прочитать нотацию? Предсказать мою печальную судьбу? Моралистка! Не трать силы. Княгиня попыталась ударить его слабеющей рукой, но это скорее был жест отчаяния и ненависти, что питала она к брату-убийце. Энфан легко перехватил её кисть и с холодным выражением на лице резко повернул. Сустав хрустнул подобно надломленной ветви. Её истошный вопль спугнул пригревшихся на солнце птиц. – Такие, как я, живут долго и счастливо, потому что не отвлекаются на такую чушь, как мораль. Девушка больше не пыталась ничего сказать. Её коралловый взгляд потух, уступая место пелене смерти; глаза закатились, голова, подобно увядшему бутону, безвольно упала на бок. Собрав в руках магию, Энфан с лёгким усилием отправил безжизненное тело сестры в водный портал. Почувствовав утрату, его разгневанное семейство нагрянет разом, так пусть хотя бы не сюда. – Зараза! – прошипел он, болезненно потирая намокшее от алой крови плечо. Клинок сестры всё же оставил свою мерзкую отметину. – Чуть мне всё веселье не испортила! Выплеснув остатки злобы, он развернулся, собираясь триумфально забрать своё сокровище, но тут же резко отпрянул, издав похожий на женский визг. Он никак не ожидал увидеть здесь ещё кого-то. Нога скользнула по мокрому камню, и Опальный Князь неловко повалился на спину, взметнув в воздух каскад звонких, искрящихся брызг. – Какая неожиданная встреча, – последовал тихий, но отчётливый голос. Возле Лан Шена, словно воплощение дурного сна, сидел тот, кого Энфан меньше всего желал видеть, не беря, конечно, в расчёт своё божественное семейство. Тот, кто одним своим присутствием может сильно подпортить ему жизнь, уж планы – точно. – Тань-Тань! – скрипя зубами, прорычал он. – И что это ты задумал, Князь? – голос его был низок и спокоен, но потемневший взгляд не сулил ничего хорошего. Энфан нервно сжимал свой меч. Конечно, он понимал, что это бесполезное оружие против Бога, но всё же убирать его не собирался. – А тебе не всё ли равно? – зло сверкнул он коралловым взглядом. – Ты же предал его… лучший друг! – Энфан усмехнулся. – Что тебе до него сейчас? Не забыл, из-за кого он лежит тут без сознания с выжженным ядром? Боги явно не того казнили. Энфан не решался приблизиться, но врождённого высокомерия не утратил. – Не советую меня злить! Если я предал того, кого люблю всем сердцем, то представь, что сделаю с тем, кого презираю? – Ух, как страшно! – вскинул голову Энфан, то и дело кидая голодный взгляд в сторону Лан Шена. – А! – вдруг дошло до него. – Так ты хочешь сам повеселиться с ним? Давай разделим веселье! Я не против. – Я тебе переломаю все кости, медленно, по одной! Потом сращу и начну ломать заново, если только посмеешь приблизиться к нему, – холодно и спокойно предупредил Тань-Тань, проговаривая каждое слово. Князь сузил глаза. – Эмэна считают монстром, а оказывается, монстр всегда скрывался под личиной Бога! – он нервно провёл остриём меча по воде, подняв фонтан мелких брызг. – Как ты лихо всех подставил. Даже я еле ноги унёс тогда. Говорил же Эмэну, что тебе нельзя доверять! – красуясь, Энфан подбросил здоровой рукой свой сверкающий, словно лёд меч и, ловко поймав, сделал разворот. – Как он, кстати? Вы его ещё не уморили там? Не боишься мести тёмных, а? Они тебя здесь вмиг достанут. – Не посмеют! – Тань-Тань сдвинул брови. – Те, что остались, слишком ничтожны. Лан Шен вдруг тихо застонал, мгновенно обратив на себя внимание вступивших в перепалку божеств. Его слабый стон, словно звук разбившегося о камень нефритового колокольчика, вмиг затих. Лицо Лан Шена, мертвенно-бледное, казалось ещё прекраснее, так что оба мужчины на миг забыли о присутствии друг друга, пленённые его хрупким совершенством. Красота его опьяняла, а беспомощность дразнила, делая Лан Шена ещё более желанным для обоих. – Проваливай! – холодно приказал Бог Сыска. – А то на этот раз не унесёшь ноги. – Всё пытаешься напугать меня, Тань-Тань? – Князь поднял меч и с нарочитой чувственностью провёл по нему пальцем, замерев у самого кончика. – А ведь я знаю про иголочку. Твою маленькую тайну, которую ты так тщательно скрываешь. – Он облизнул губы, словно смакуя вкус победы. – Отдай мне его, – взгляд жадно скользнул по голубым волосам, – и я обещаю, что никто о ней не узнает! Глаза Тань-Таня сузились, превратившись в тёмные щели надвигающейся угрозы. Энфан едва успел уловить отблеск, метнувшийся к нему, как мгновением позже оказался прижатым к скользким камням горного ручья. Удар о жёсткую поверхность, выбив хрип, заставил его сморщиться. Испуганный взгляд упёрся в зависшее над ним, пылающее гневом лицо Тань-Таня. Он с яростью впечатал осмелевшего князька в каменное дно, одной рукой сжав его запястья подобно железным тискам. Прозрачный меч выпал и буквально растворился в проточной воде. Энфан зарычал от боли. – Ты угрожаешь мне? – прошипел Тань-Тань. – Ты, ничтожная пиявка, угрожаешь Высшему созданию? – Отпусти, – рвался Опальный Князь, стараясь высвободиться, но это было всё равно, что пытаться свернуть гору. – Ты, видимо, не понял. Так я объясню, чтоб ты не только понял, но и запомнил, кто тут может ставить условия, а кто отправится в своё болото! Одним грубым усилием Тань-Тань прижал его упирающиеся ноги коленом и, скользнув к плечу, резко вонзил пальцы прямо в сочащуюся кровью рану. Истошный вопль Энфана эхом отразился от высоких гор. – А-а-а!!! Прекрати! Умоляю, прекрати!!! Тварь!!! – рыдал он, беспомощно мотая головой из стороны в сторону. – Ты имел смелость дерзить Богу, – в глазах полыхало пламя, но тон голоса оставался ровный и оттого ещё более угрожающий. – Теперь имей мужество ответить за это. – Тань-Тань не только не разжал пальцы, а проник ими ещё глубже. Энфан дрожа, словно в конвульсиях, неистово рвался, но мощь Высшего божества была непреодолимой. Оглушительные крики Князя переходили в рыдания, рыдания снова в крики. – Я понял! Отпусти, молю! Умоляю отпусти!!! Понял я!!! – стенал он, задыхаясь от невыносимой боли. – Знай своё место! Тань-Тань, наконец, вытащил окровавленные пальцы из плеча Энфана и с отвращением окунул их в потоки ручья. Вода растянула тонким узором бордовые нити, тут же растворив божественную кровь в своём весёлом беге. Сыскарь неспеша поднялся, с презрением гладя на то, как Энфан протяжно ныл, держась дрожащей рукой за окровавленное плечо. Мокрое от слёз лицо, такое холёное и утончённое в своих чертах, искажалось гримасами боли. – Убирайся, – повторил Тань-Тань, стряхнув с пальцев остатки влаги. Его голос оставался таким же ровным и надменно спокойным. Изнеженный роскошной жизнью Князь, не привыкший к тяжким испытаниям, почти не знающий, что такое боль, получил более чем вразумительный урок. Его высокомерие улетучилось в момент. Всё ещё жалея себя и сотрясая стонами воздух, Энфан сжал в ладони свой меч и, оперевшись на него, помог себе подняться. – Мы ещё не закончили, – всхлипывая между тяжёлыми вдохами, просипел он. – Вернётся Эмэн, и тогда ты будешь просить у меня пощады. Запомни, Тань-Тань, мои слова! – в его голосе звучала не столько угроза, сколько отчаянная надежда на грядущую месть. Самолюбие Князя было не просто уязвлено, а растоптано в этом уносящем капли его крови ручье. Нестерпимо ноющая рука и мокрая одежда, прилипшая к телу, напоминали каждым шагом о подмоченной репутации. Его поникшая фигура быстро исчезла, растворившись в потоках горного водопада, унося за собой невысказанные проклятия и жажду отмщения. Тань-Тань молча проводил Опального Князя хмурым взглядом. В его руке тоже разгоралась боль, словно раздуваемый ветром тлеющий уголёк. Блокирующая магия лекаря Вана постепенно таяла, и тёмное ранение начинало подавать острые сигналы. Он подошёл к лежащему на влажных камнях Лан Шену. Тот всё так же лежал без движения, глубокий исцеляющий сон окутал его плотным покрывалом и не хотел отпускать из своих объятий. Его длинные, цвета лазурного неба, пряди волос безуспешно пытался утянуть в свои дали игривый ручей, забавляясь с ними, словно дитя. Тань-Тань опустился рядом на колени и долго смотрел на спокойное, освобожденное от мук лицо, теперь уже Бывшего Бога. – Я никогда не желал тебе зла, Лан Шен. Я ценил нашу дружбу… и Шан И, и Сяо Лея… вы – лучшее, что было в моей жизни, – тихо произнёс он, и в голосе вдруг отчётливо дрогнули слёзы. – Мне действительно жаль… Всё, что я сделал, как я с вами поступил… это всё тяжёлым камнем ляжет на моё сердце. Это была моя жертва, и эта боль будет жить со мной вечно. Тань-Тань замолчал. Его взгляд, всегда твёрдый и уверенный, растворился во влаге сожаления и скорби. Он прикрыл глаза ладонью, из-под которой выпала пара крупных капель скрытой ото всех боли. – Может быть, когда-нибудь ты поймёшь меня. Вряд ли простишь, но, надеюсь, поймёшь. – Тань-Тань тяжело вздохнул и слегка коснулся тыльной стороной ладони бледного лица Лан Шена. – Шен… прости… я так сожалею… Эти слёзы, это лишь слабость, что рвётся наружу. Но ты никогда о них не узнаешь, а также то, что я очень тебя люблю… Из глубины леса неожиданно донеслись чьи-то шаги. Юношеский голос капризно ныл: – Зачем мы забрели в эту глушь? Пошли назад! Мне страшно! Тань-Тань поднял голову и улыбнулся. – Кажется, теперь есть кому о тебе позаботиться. Живи счастливо. А меня ждёт заслуженное наказание, я ведь нарушил запрет о невмешательстве. Но это будет всего лишь малая капля в океане той боли, которую я причинил тебе, Шен… Он кинул прощальный любящий взгляд и, как только в просветах бамбукового леса показались фигуры, тут же обернулся серебряной стрелой и растворился в воздушном потоке. – Ты слышал эти ужасные крики? Нам явно не стоит туда ходить! – предупреждал всё тот же ноющий голос. – Братец Ю! Если боишься, останься здесь! Дальше я пойду один. «Вэй!» – выдохнул Ибо, и на душе вмиг потеплело, как будто солнечный луч коснулся самого сердца. – Кто боится? Я? Нет уж, я тебя одного не оставлю!.. Зачем вообще нужно было идти сюда? – ворчал юноша себе под нос. – Сам не знаю. Что-то непреодолимое тянет меня. Я не могу это объяснить. Прямо к ручью, каждым шагом излучая спокойную уверенность, из бамбукового леса вышел И Вэй. Как Ибо соскучился по этому ясному синему взгляду и милому лицу, всё такому же прекрасному. Хвала Богам… Нет! Одному бесстрашному, любящему Юному Богу – Вэй действительно был жив! И выглядел так, словно ничего с ним и не случилось. За И Вэем неохотно плёлся младший брат Мин Ю, не забывая то и дело напоминать о том, что он устал и голоден. Но Вэй пропускал мимо ушей привычные стенания Ю, всё его внимание было устремлено вперёд. Шум воды был совсем близок, и вдруг среди стволов деревьев он увидел светлую одежду. Заметив лежащего на камнях юношу, Вэй кинулся к нему, почувствовав прилив тепла и необъяснимой тревоги в груди. Сердце пустилось в бешеный бег. Взгляд словно приковался к этому незнакомому лицу, прекрасному, будто сами Боги создали его чарующий лик, и это было их лучшее творение. – Это он кричал? – оставаясь на расстоянии и не осмеливаясь подойти ближе, спросил Мин Ю. – Он живой? – Да, он жив, – прошептал Вэй, услышав еле уловимый стон, который в этот момент издал несравненный юноша. Звук, слабый и полный муки, заставил Вэя содрогнуться. – Но ему очень больно. – Он упал с горы? – предположил Мин Ю, запрокинув голову. – Не думаю. Если бы он упал на камни, то точно разбился. И было бы много крови вокруг, но её нет. Услышав, что нет крови, а также то, что юноша жив, Мин Ю осмелел, решившись подойти ближе. – Это же… – сорвалось с губ, едва он успел разглядеть незнакомца. Мин Ю, конечно, сразу узнал Лан Шена, но вдруг замолчал, поджав губы. – Кто? Ты знаешь его? – подняв взгляд на брата, с надеждой спросил И Вэй. Хитрец поспешно замотал головой. – Нет, просто показалось… – пробормотал он, стараясь придать голосу убедительности. – Впервые вижу. А ты? Ты его знаешь? И Вэй опустил взгляд, рассматривая совершенные черты. Идеально очерченные брови, взметнувшиеся к вискам, словно крылья ласточки застывшие в стремительном взмахе. Их угольная чернота резко контрастировала с кожей, без единого изъяна, но какой же болезненно бледной, отчего лицо казалось словно высеченным из лунного камня. Густые ресницы, два чёрных веера, хранили недвижимое спокойствие, скрывая глубину его глаз. Заострённый овал лица и прямой, точёный нос выдавали несомненное благородство этого человека. А губы… несравненные… такие чувственные и нежные, этот нераспустившийся бутон лотоса непреодолимо манил к себе своей холодной неподвижностью. – Я думаю, что если бы хоть раз увидел этого человека, то не смог бы забыть никогда. Младший Мин помрачнел, чувствуя, как настроение провалилось в тартарары. Однако ему было странно то, что старший брат до сих пор не признал лекаря Лана, учитывая их прежнюю тесную дружбу. Но, может, это и к лучшему… Вэй тыльной стороной ладони коснулся лица прекрасного незнакомца. – Какой горячий, – прошептал он, ощутив обжигающий жар его кожи. А после, осторожно, почти любовно, боясь навредить, прошёлся пальцами по телу Лан Шена, пытаясь найти источники боли. Этого Мин Ю уже не смог вынести. – Хватит его щупать! – взвился он, зелёный от ревности. – Я хочу понять, не сломаны ли кости, – пояснил Вэй, не придав значения его гневу. Он был слишком обеспокоен этой странной встречей в лесу. Что-то внутри подсказывало, что всё это не случайность. Не без сожаления И Вэй осмотрел глубокие порезы на запястьях Лан Шена, очень похожие на следы от оков. «Как же они терзали его нежную кожу?» – вздохнул он, укладывая его руку так, чтобы ничто не касалось ран. Возможно, этот юноша был в плену и его бросили сюда, в эту непроходимую глушь, на растерзание диким зверям… Но что бы его сюда ни привело, несомненно было одно – в прошлом он пережил что-то ужасное. Переломов не было, и это радовало. Вэй уже собирался взять Лан Шена на руки, но внезапная острая боль внутри едва не сбила его с ног. Юноша согнулся и, схватившись за грудь, сжал губы, стараясь перетерпеть острый приступ молча. Но от внимательного взгляда Мин Ю, конечно же, ничего не ускользнуло: он не спускал с любимого брата глаз, ревностно следя за каждым его движением. – Опять болит? – забеспокоился тот, кинувшись на помощь. Но жест брата остановил его. – Всё в порядке. Уже прошло. Боль действительно была недолгой и отступила так же внезапно, как и началась. – Тебе надо показаться лекарю! Сколько раз говорить! Печать Души! – догадался Ибо. Она вступала в силу и, по всей видимости, причиняла боль, ведь простому смертному принять эту силу было очень непросто. Ибо сейчас носил такую же в себе и помнил, как она мучила его. Как он ночами кричал в подушку, сжимая её края, и едва не терял сознание от боли на съёмках… Из воспоминаний Вэя, Ибо видел, как внезапная боль так же подкашивала и его, как он сжимался, подавляя крик, а порой она была настолько жестокой, что валила юношу с ног. Как Ибо это было знакомо! Только он не был настолько силён, чтобы сдержаться и терпеть это молча, в отличие от стойкого Вэя, который переносил её пытку с завидной выдержкой. Однажды Мин Ю увидел состояние брата, то, как он, сидя на полу, бледный от боли, дрожал, прижавшись к стене. Младший Мин не на шутку перепугался тогда, но Вэй наотрез отказывался идти к лекарю, больше того, строго-настрого запретил брату кому-либо рассказывать об этом. – Сейчас уже гораздо реже болит и не так сильно. Всё хорошо, не переживай! – Как мне не переживать! Я потерял маму, – горечь, прозвучавшая в этих словах, надломила его голос, – и очень боюсь потерять и тебя. – Ты меня не потеряешь, – заверил И Вэй с тёплой улыбкой на лице. Он очень осторожно подсунул под Лан Шена руки и без усилий поднял. Ноша оказалась неожиданно лёгкой и настолько приятной, что непонятно откуда, но в груди вдруг забытым теплом пролилось счастье. – Ты что, хочешь его забрать с собой? – протестующе воскликнул Мин Ю. – Оставь его здесь. Кто-нибудь другой подберёт! Здесь полно людей вокруг! Взгляд младшего Мин невольно коснулся простиравшихся под горой бескрайних просторов нетронутых лесов и полей. – Никто не поможет, кроме нас, – покачал головой И Вэй. – А вдруг это его дом? А мы его унесём отсюда. Может, он живёт отшельником! – В любом случае ему сейчас нужна помощь. И Вэй не хотел терять время на споры. Он просто прижал к себе бесчувственного юношу и, под протестующие доводы Мин Ю, направился обратно в сторону бамбукового леса. – Почему ты его так несешь? Тебе же тяжело! Перекинь на плечо! – под видом заботы кипела внутри Мин Ю ревность. – Мне кажется, что ему будет больно, если я понесу его как-то иначе. Лан Шен тихо лежал на руках у Вэя, и, казалось, тут ему стало спокойно и уютно. Его голова мягко прислонилась к плечу юноши, и разрушать это умиротворение И Вэю никак не хотелось. С помощью магии Цингун они выбрались из леса к дороге, где их ожидала повозка с продуктами. С утра они отправились в ближайший город Юи, чтобы закупиться на неделю. А на обратном пути их окатило проливным дождём, настолько сильным, что вмиг все вымокли до нитки, хотя на небе не было дождевых туч, было лишь слегка пасмурно. Интенсивный ливень прошёл очень быстро, а потом выглянуло солнце. И тут Вэй почувствовал что-то. Это что-то резкое и внезапное всколыхнуло его сердце, словно ветер опавшую листву. Оно забилось так часто и тревожно, что стало трудно дышать. Не понимая, что с ним творится, Вэй остановил молодого коня, тянувшего повозку, и, подчиняясь этой внутренней силе, помчался сам, не понимая куда. Что-то, о чём он не знал или забыл, тянуло его в самую чащу леса. Всполошённый неожиданным порывом брата, Мин Ю бросился следом. Стараясь не отстать, спотыкаясь о корни и цепляясь за кусты, он чертыхался, пытаясь узнать, что случилось и куда гэгэ так спешит, но тот словно бы не слышал или же нарочно не откликался, влекомый своим внутренним зовом. На самом деле Вэй сам не знал, что происходит, но сердце пропустило удар, когда он увидел лежавшего возле ручья юношу с волосами цвета неба… Управляемый Мин Ю конь не спеша шагал по уже подсохшей, усыпанной мелкими камешками дороге. И Вэй устроился позади. Уложив прекрасного незнакомца себе на колени, он бережно придерживал его, стараясь уберечь от тряски. – Кто же ты? Принц… или божество? И почему так сильно бьётся моё сердце? – шептал Вэй, не спуская с бледного лица заботливый взгляд. Вышитая драгоценными камнями и золотой нитью дорогая одежда говорила о том, что юноша – знатного рода. Но всё же, как и почему он оказался в этом лесу? И как Вэй вообще смог найти его там? Мин Ю то и дело кидал назад недовольные взгляды, но ничего поделать не мог – старшему брату не прикажешь. Наконец показались высокие крыши домов. Но это было совсем другое поместье. Неудивительно, ведь после той страшной ночи от Лунтэн остались одни руины. – Лекарь Лан?.. Это же лекарь Лан!.. Что случилось? – воскликнули домочадцы семейства Мин, которые вышли помочь разгрузить продукты. Ни слова не говоря, И Вэй с Лан Шеном на руках поспешил в дом. Этому юноше требовалась помощь и как можно скорее, а расспросы подождут! Как оказалось, каждый из поместья Лунтэн знал лекаря Лана, и только Мин Ю, капризно скривив губки, признался, что попросту не узнал его. «Ну конечно, а голубые волосы у каждого второго», – усмехнулся Ибо. Однако Вэй недоумевал. По словам домочадцев, он лично был знаком с господином лекарем. Все помнили ту историю с ранением Мин Ю, но почему же для самого И Вэя эта история была как чистый лист? Может быть, причиной тому стало нападение демонов? Ведь и ту страшную ночь он помнил очень смутно. Пытаясь ухватить отголоски недавнего кошмара, он вновь и вновь проваливался в пустоту своих мыслей, не находя там поддержки. Шёл третий день, а Лан Шен так и не приходил в сознание. Находясь в тихом бреду, он горел и дрожал одновременно. Его тело, пытаясь найти источник привычной энергии, страдало, балансируя на краю жизни и смерти. Приглашённые лекари разводили руками. Не находя никаких явных причин болезни, они в один голос утверждали, что его дух слишком слаб, и тело, в лучшем исходе, само справится с этим недугом. Благовония, что тонкой струйкой дымились рядом на столике, и сушёные травы у изголовья кровати должны были успокоить и придать сил телу и духу. И Вэй переживал за незнакомца больше всех. Заботливой нянькой он неустанно дежурил возле его кровати. По нескольку раз в день обтирал Лан Шена и смачивал его пересохшие губы водой. Старательно промокал тряпицей проступавшие на лбу капельки пота, пока они не успели ускользнуть и спрятаться в волосах. Истерзанные оковами запястья он тщательно обработал специальными мазями и перебинтовал. Больше повреждений на теле не было, кроме двух маленьких шрамов на груди, возле самого сердца. Один был совсем бледный и еле заметный на светлой коже юноши, а второй, рядом, более свежий, отличался розовым оттенком. С особой бережностью касаясь этих тонких полосочек влажной тряпицей, Вэй переживал, что может причинить боль, если будет неосторожен. Однако же они словно магнит притягивали его внимание, и в какой-то момент он не удержался и коснулся их подушечками пальцев. Тёплый, едва ощутимый след прошлого. Почему-то внутри Вэя росла уверенность в том, что шрамы эти не были простым ранением, а боль от них была во сто крат сильнее любой физической раны. Боясь оставить своего подопечного одного хоть на минуту, Вэй спал рядом, постелив себе на полу. Его сон был чутким, и он то и дело просыпался, тревожно прислушиваясь, дышит ли его прекрасный принц. Но чаще он просыпался от тихих жалобных стонов, от которых сердце Вэя сжималось болью. Однако в некоторые моменты, короткие, но особо страшные для И Вэя, Лан Шен как будто начинал задыхаться, метаясь по кровати. Из приоткрытых губ срывались тяжёлые, прерывистые вздохи, словно невидимая рука сдавливала его грудь, обещая бесконечные муки удушья. В тот момент он метался в своём собственном аду, в той тьме, что держала его в цепях жестокой власти. Шен растворялся в ней, исчезая навсегда из этого мира, рассыпаясь на мириады звёзд и вновь возрождаясь лишь для того, чтобы снова прожить тот страшный миг, когда он теряет Вэя, теряет его навсегда, безвозвратно; теряет его, как себя. И Вэй садился рядом, брал его за руку и нежно гладил Лан Шена по голове, не понимая, почему его душа так отягощена тревогой за него? Ему очень хотелось хоть как-то облегчить страдания этого юноши. Если бы он только знал, как. – Тише-тише… всё хорошо… – шептал он. – Здесь вас не обидят… успокойтесь… теперь всё будет хорошо… Что же с вами случилось? И тогда, как будто бы услышав его успокаивающий голос, страдалец затихал, проваливаясь в свой горячий тревожный сон. Несколько раз И Вэй отчётливо слышал, что в этих стонах, в бреду, с губ незнакомца срывалось его имя. Однако больше вопросов вызвала случайная находка Вэя. Когда он складывал одежду Лан Шена, то случайно в потайном кармане нащупал что-то мягкое и, обнаружив там всего лишь белые шёлковые носочки, вначале не придал значение находке, пока не увидел вышитые на них инициалы – ИВ. «Это же мои носки! Что происходит? Откуда они у этого человека? Неужели, мы действительно были знакомы?» И тут же вспомнил со слов домочадцев, что лекарь Лан якобы вылечил его ногу. Возможно, Вэй тогда забыл забрать свой носок, но почему же он в таком случае снял оба, если болела только одна нога? И почему же он ничего этого не помнит? Вэй, с носочками в одной руке и голубой мантией в другой, растерянно смотрел на спящего в его кровати юношу, который оказался полным загадок. Был тихий вечер конца лета. Луна бледным диском украшала чёрное небо, где мерцали яркие звезды, приглашая полюбоваться их загадочной красотой. С улицы доносились приятные мелодичные звуки свирели. Уставшие от дневного труда домочадцы разожгли во дворе костер и, собравшись тесным кружком, грелись, наслаждаясь вечерним уютом. И Вэй сидел в оконном проёме, поглядывая на весёлую компанию, но наотрез отказывался спускаться вниз. Он не хотел оставлять Лан Шена одного. Однако Мин Ю всё же уговорил его, приманив звуком своей свирели. В последнее время младший Мин очень полюбил свой инструмент – это был подарок погибшей в ту страшную ночь мамы. Теперь юноша почти не расставался с ней, постоянно играл, и очень быстро его старания дали прекрасные плоды в виде чарующих мелодий. Вэй задержал внимательный взгляд на мирно спящем Лан Шене: он был тих и спокоен. Ровно дышал, вытянувшись на кровати. Руки с перебинтованными запястьями покоились поверх одеяла. Длинные волосы мягким покрывалом струились вдоль тела, мерцая в живом свете огоньков свечей. И Вэй невольно залюбовался невообразимо прекрасным лицом в этом нежном голубом ореоле. Сейчас всё было хорошо, вся боль и тяготы остались далеко позади, прочно затерявшись в лабиринтах сна. Применив магию Цингун, Вэй ловко выпрыгнул из окна. В последние дни он ощущал незнакомую ранее силу, и то, как она росла в нём и проявлялась, не только удивляла Вэя, но и слегка пугала. Он с лёгкостью совершал прыжки более высокие, чем раньше, и даже мог зависать в воздухе на некоторое время. А однажды случилось такое, что он так и не смог себе объяснить. Когда Мин Ю в шутку его подначивал, вынуждая сразиться на мечах, И Вэй выкрикнул: «Ах, ты задира!» (Сюнсин) – и, пытаясь призвать свой меч, вызвал совершенно незнакомое ему оружие. Боевой клинок буквально вырос из его ладони. Вэй был сперва ошарашен неожиданным проявлением магии, но в то же время заворожён красотой чёрного клинка, который словно светился изнутри раскалённым металлом. Ручка легла в ладонь как влитая. Меч был послушен не только его руке, но даже мыслям. – Ого! Ге-ге, откуда у тебя такой меч? – ошарашен был не только Вэй. Мин Ю вяло покрутил в руке своё оружие, которое по сравнению с клинком брата выглядело как детская игрушка. – Чтобы им управлять нужно обладать не дюжей духовной силой! Ты что, нашёл какую-то новую технику совершенствования? Вэй не знал, что и ответить. Он провёл клинком в воздухе. С лёгким свистом чёрное лезвие рассекло пространство, оставляя едва заметный след раскалённого воздуха. Он чувствовал мощь, заключённую в этом оружии, а также свою внутреннюю силу, способную управлять им. Меч не был призванным предметом, он был частью его самого. Мин Ю осторожно приблизился. В его карих глазах читалось не только удивление, но и толика зависти. – Дай посмотреть! – пробормотал он, протягивая руку к клинку. – Не трогай! – И Вэй машинально отдёрнул оружие. Он почему-то знал, что мощь клинка способна причинить вред чужаку. Ведь меч не принадлежал Мин Ю. И лучше бы его не касаться. – Я… не знаю, откуда он взялся, – смягчившись, признался Вэй, опуская оружие. Лезвие исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив лишь лёгкое покалывание в ладони. – Ну конечно, – кажется, тогда Мин Ю слегка обиделся, подозревая, что у брата снова появились от него секреты. Но обиды его исчезали так же быстро, как капли воды на раскалённом камне… …Радостно приняв в свою компанию спустившегося к ним Вэя, домочадцы усадили его в свой дружный круг. – Ге-ге, спой что-нибудь! – предложил Мин Ю. – Да! Спой нам! – У тебя такой красивый голос! – поддержали его идею остальные. Вэй смущённо заулыбался, опустив ресницы. Ну вот опять. Он не очень-то любил публичные выступления, несмотря на то что буквально все влюблялись в его голос, стоило хоть раз услышать, как Вэй поёт. Но самым страстным его поклонником, конечно, был Мин Ю. Поэтому-то он и попросил маму купить ему свирель, чтобы играть брату и слушать его завораживающее пение. Нежный и протяжный звук свирели полился в ночь, приглашая присоединиться к дуэту. Её мелодия зазвучала в тишине, пробудив странную тоску в сердце И Вэя, он закрыл глаза и, позабыв о смущении, погрузился в неё, полностью отдавшись этому тягостному чувству. «Не радует лотос увядший – В нём осени знак примечаю. Помедлив, одежды снимаю, Ночь в лодке один я встречаю. Свет лунный над западной башней И туч поредевшая стая. Не гусь ли доставит письмо мне? Кричит он, в ночи пролетая… Голос Вэя поднялся почти с шёпота, подхватывая печальную нить мелодии. Подобно течению реки – плавный и глубокий, в дуэте со свирелью он переплетался в единое волшебство, заставляя сердца трепетать от красоты каждой пропетой ноты. «Чжань, я так скучал по твоему голосу» – едва не прослезился Ибо. Его голос, его тембр – просто исцеляющий бальзам для сердца. Вэй ли, Чжань, неважно какое имя он носил – это был один человек на все времена, с душой, которую Ибо будет любить вечно. И в тот момент, услышав первые хрустальные ноты и словно подчиняясь этому манящему зову, раненое сердце Лан Шена вдруг забилось сильнее, пока, затрепетав, не вырвало Бывшего Бога из того тёмного мира, что держал его в своём жадном плену… Он очнулся! Веки медленно приоткрылись, являя взору неясный полумрак чужой комнаты. Бывший бог не пытался сосредоточить взгляд на чём-то, его внимание было поглощено лишь этим звуком волшебного голоса. Он просто слушал, впитывая это пение, незнакомое, но в то же время какое-то родное, от которого душа хотела радоваться и рыдать одновременно. Точно завороженный пленительными звуками, Лан Шен медленно поднялся, помогая себе руками. Босые стопы опустились на дерево прохладного пола. Опираясь о кровать, он встал и на слабых, словно чужих ногах, направился к окну, не обращая внимания на тянущееся за ним одеяло. Звук нежного голоса, – как будто спасительная нить вела его сквозь полутьму комнаты, даруя новые силы. Ещё не понимая, что именно влечёт его, он подошёл к круглому оконному проёму, и время словно замерло в тот момент. Дыхание его перехватило. Лан Шен будто прирос взглядом к тому, кого больше не надеялся увидеть. Вэй! Юноша сидел там внизу в кругу домочадцев и, глядя на огонь, выводил душевные ноты. Лицо, озарённое светом костра, было так же трогательно печально, как и слова самой песни. Надо же, Лан Шен и не знал, что И Вэй так божественно поёт. Как много он не знал про него… и никогда уже не узнает. Но всё же душа Лан Шена пела вместе с ним – с И Вэем всё хорошо. Он жив и здоров. Светлый ангел, сквозь мрак отчаяния явившийся к нему на помощь. Слова песни каждым звуком проникали в самое сердце Лан Шена, обжигая его подобно прикосновению исцеляющего лекарства к открытой ране. И в каждом слове он узнавал его, Вэя, его душу, его мысли, его тоску. Цветы, облетевшие с веток, Уносит куда-то волною. И пусть развело нас судьбою, Но в мыслях – я вместе с тобою. Тоска на мгновение даже Оставить меня не желает, С бровей прогоню её – зная, Шипы свои в сердце вонзает». (Ли Цинчжао 1084–1151? Перевод: Басманов М.И.)