FPE: Пометка Яблочка.

Комната Оливера была такой же, как и он сам — хаотичной, доминирующей и небрежной. На столе валялись обёртки от мыла, на кровати — смятая простыня. Воздух был плотным, пропитанным смесью его альфийского запаха — старого дерева, металла и той самой странной мыльной ноты. Эбби сидел на краю кровати, сжимая в потных ладонях учебник по математике. Он пришёл за помощью с домашкой — единственный предлог, который он смог придумать, чтобы оказаться здесь. Эдвард развалился в кресле по другую сторону комнаты, его белые волосы падали на лицо, а взгляд скользил по страницам какого-то комикса, но Эбби чувствовал — он наблюдает. Ну, где твоё задание, Яблочко? — Оливер стоял перед ним, скрестив руки на груди. Эбби потянулся, чтобы достать тетрадь из рюкзака, и в этот момент его тело пронзила первая, едва заметная волна жара. Он замер, испуганно моргнув. Нет. Только не сейчас. Не здесь. Но тело его не слушалось. Тепло разливалось по низу живота, становясь всё более навязчивым, более влажным. Его собственный запах, обычно лёгкий, как дождь и земля, начал меняться. Он становился гуще, слаще, в нём появились терпкие, цветочные ноты, пьянящие и откровенно соблазнительные. Запах спелого, перезрелого плода, готового быть сорванным. Его кошачьи ушки дрогнули и прижались к голове не от страха, а от нарастающего, знакомого ему позора. Хвост беспомощно забился по одеялу. Оливер замер. Его ноздри расширились, улавливая перемену в воздухе. Его взгляд, до этого ленивый и снисходительный, стал острым, как лезвие. Он шагнул ближе, вдохнул полной грудью, и его глаза потемнели. «Что это?» — его голос стал тихим и опасным. С кресла поднялся Эдвард. Он отложил комикс. Его холодный, пряный аромат Альфы смешался с запахом Оливера, и оба они теперь давили на Эбби, отвечая на его вызов. Эдвард молча подошёл, встал рядом с Оливером, загораживая путь к выходу. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. «Кажется, у нашего Яблочка случилась незапланированная контрольная», — произнёс Эдвард, и в его голосе прозвучала не насмешка, а нечто более глубокое — признание факта. Факта, который менял всё. Эбби попытался встать, но ноги его подкосились. Ещё одна волна, более сильная, заставила его сжаться, тихо постанывая. Жар пожирал его изнутри, влажность между ног становилась невыносимо очевидной. Он был пойман в ловушку, созданную его собственным телом, в центре комнаты, где пахло двумя доминантными Альфами, чьи инстинкты сейчас кричали на него в унисон. Оливер наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Эбби. Его дыхание стало тяжёлым. «Так... Ты пришёл не за помощью с уроками, да, Яблочко?» — он провёл пальцем по его горячей щеке, и Эбби вздрогнул всем телом, его хвост выгнулся дугой. — «Ты пришёл за... настоящим уроком» Паника, острая и слепая, пересилила оглушающий зов течки. Инстинкт самосохранения заставил Эбби рвануться с кровати, к двери, к спасению. Но он не успел сделать и шага. Жесткая, цепкая рука Оливера впилась в основание его хвоста. Боль, острая и унизительная, пронзила его насквозь. Он вскрикнул, его ноги подкосились, и он рухнул на колени на пол. Удар о твердую поверхность вышиб воздух из легких, заставив его выгнуть спину неестественной, болезненной дугой. Низкий, сдавленный стон вырвался из его губ — смесь боли, шока и предательского проблеска удовольствия от грубого обращения. Его хвост, зажатый в кулаке Оливера, дернулся, пушистая шерсть щекотала ладонь Альфы. Эбби замер, дрожа, с глазами, полными слез, его уши прижались к голове в немом подчинении. А потом перед ним возник Эдвард. Он был уже тут, опустившись на корточки. Его холодное, отстраненное выражение сменилось чем-то голодным и сосредоточенным. Пахло морозом и опасностью. Пальцы Эдварда впились в влажные от слез волосы Эбби, без церемоний оттянув его голову назад. «Ротик не для молитв, Яблочко», — прозвучал спокойный, безжалостный голос Оливера сзади. Его хватка на хвосте ослабла, но лишь для того, чтобы одной рукой прижать бедра Эбби к полу, не давая ему пошевелиться. Эбби понял. Поздно, отчаянно поздно. Его широкие, полные ужаса глаза встретились с темными очками Эдварда. Он увидел в них свое отражение — перекошенное от страха, с мокрыми от слез ресницами. Эдвард другой рукой расстегнул ширинку. Звук молнии прозвучал как выстрел. Он освободил свой уже твердый, возбужденный член и без предупреждения поднес его к губам Эбби. «Открой», — приказал Эдвард, и в его голосе не было места для возражений. Эбби, дрожа, попытался сжать губы, но пальцы в его волосах сжались больно, заставляя его вскрикнуть. В этот момент Эдвард воспользовался моментом, протолкнув головку члена в его горячий, влажный рот. Вкус соли, кожи и чистой, доминирующей мужской сущности заполнил его. Он поперхнулся, слезы хлынули ручьем, но Эдвард не останавливался, двигая бедрами, заставляя член скользить глубже по его языку, к горлу. Эбби закашлялся, его тело напряглось, но его держали на месте — спереди и сзади. Сзади Оливер, все еще сжимая его хвост, своей живой рукой стащил с Эбби спортивные штаны и нижнее белье. Прохладный воздух коснулся его обнаженной, пылающей кожи. Его мокрый от течки анус, пульсирующий и беззащитный, был полностью открыт. Эбби почувствовал, как тупой, твердый наконечник члена Оливера прижался к его входу. Он замер в предвкушении боли, его крик был заглушен членом Эдварда, заполнявшим его рот. «Вот и все, Яблочко», — прорычал Оливер у него за спиной, и его голос был грубым от желания. — «Принимай нас». Резкий, разрывающий толчок заставил все тело Эбби содрогнуться. Боль, острая и огненная, пронзила его, смешиваясь с пьянящим вихрем течки. Он издал глухой, захлебывающийся стон вокруг члена во рту, его ногти впились в пол. Оливер начал двигаться, каждый толчок заставлял Эбби подаваться вперед, глубже насаживаясь на член Эдварда. Его мир сузился до двух точек — до рта, насильно заполненного одним Альфой, и до сжимающегося, горящего ануса, безжалостно растягиваемого другим. Запахи, звуки, боль и проблески запретного удовольствия слились в один оглушительный, унизительный вихрь. Он был больше не учеником, не Эбби. Он был их вещью. Их Яблочком. И урок только начинался. Идиллии не было. Было только нарастающее животное напряжение, хлюпающие звуки, прерывистое дыхание и запах — густой, сладкий и порочный. Эдвард, чьё первоначальное спокойствие испарилось, двигался в его рту с жестокой, методичной ритмичностью. Каждый толчок заставлял Эбби давиться, слёзы ручьями текли по его вискам, смешиваясь с слюной. Пальцы Эдварда в его волосах сжались так сильно, что голова заныла тупой болью. А потом его большой палец нащупал основание левого кошачьего ушка Эбби. Ушко, невероятно чувствительное, болезненно дёрнулось. Эбби попытался отстраниться, но его держали в тисках. Эдвард сжал хрящик, перетирая его между пальцами, вызывая новую волну жгучего стыда и боли. «Какой же ты... грязный маленький Омега», — прошипел Эдвард, его голос был хриплым, дыхание сбивалось в такт его толчкам. — «Рот забит, уши торчат... только и ждёшь, чтобы тебя использовали, да, Яблочко?» Эбби не мог ответить. Он мог только мычать, его горло сжималось вокруг члена, а ухо горело под грубыми пальцами. Сзади творилось нечто иное. Более жестокое. Оливер, ведомый примитивным инстинктом, уже не просто трахал. Он завоевывал. Каждый его удар был направлен в самую глубину, стремясь пробиться сквозь всё барьеры. Боль становилась невыносимой, белой и горячей, когда его член, огромный и неумолимый, с силой прорвался через шейку матки. Эбби закричал, но звук снова утонул в глотке. Это был внутренний разрыв, чувство, будто его разрывают изнутри. Его тело вздрогнуло в судороге, но Оливер не остановился. Он начал двигаться прямо там, в самой утробе, его толчки становились короче, жёстче, каждый из них отзывался огненной вспышкой в низах живота Эбби. И сквозь эту боль он чувствовал шлепки. Громкие, сочные, оставляющие жгучее онемение, а затем — новую, глубокую боль. Живая ладонь Оливера с размаху опускалась на его и без того растянутые, пылающие ягодицы. С каждым ударом кожа горела, обещая завтра покрыться сине-багровыми синяками — отметинами собственности. Шлёп! — в такт мощному толчку, разрывающему матку. Шлёп!— и Эдвард глубже вгонял в него свой член, сжимая ухо. Шлёп! Ритм задавал Оливер. Боль от шлепков смешивалась с разрывающей болью внутри, с унижением от захлёбывающегося рта и сжатого уха. Его сознание поплыло, размываясь в какофонии насилия и вынужденного, предательского возбуждения. Он был вещью, игрушкой, которую ломали с двух сторон, и ему оставалось только принимать, чувствуя, как по его бёдрам и спине стекают струйки собственных слёз и, возможно, крови. Финальный акт был оглушительным, грубым и безжалостным. Эдвард, доведённый до края хрипящими звуками, доносящимися сзади, и судорожными спазмами горла Эбби, сжал его чувствительное ушко до хруста. Острая, белая боль пронзила череп Омеги, и в этот самый момент Эдвард с низким стоном достиг пика. Горячие, густые струи спермы выплеснулись глубоко в горло Эбби. «Глотай», — это было не приказание, а хриплый, животный рык. Эбби, задыхаясь, сделал рефлекторный глоток, но его переполненный рот не мог вместить всё. Мутно-белая жидкость хлынула из уголков его губ, стекая по подбородку и шее, смешиваясь со слезами и слюной. Он давился, кашлял, пытаясь отдышаться, но его голова была зафиксирована в железной хватке. Сзади Оливер, чувствуя, как тело Эбби сжимается в финальной судороге, вошёл в него в последний, самый глубокий рывок. Его головка члена с силой уперлась в самую стенку матки, раздвигая её, заполняя собой всё пространство. Он замер на мгновение, его собственное тело напряглось в экстазе, и затем последовал мощный выброс. Горячая сперма заполнила его, выливаясь прямо в плодородную почву, заливая всё изнутри, метя её, оплодотворяя с первобытной жестокостью. В это же время его рука, всё ещё сжимающая хвост Эбби, дёрнула его вверх, выгибая спину Омеги в неестественной, болезненной дуге. Для Эбби это стало последней каплей. Боль, унижение, переполняющие его ощущения, насильственное удовольствие — всё это смешалось в один ослепляющий взрыв. Его собственное семя выплеснулось на пол под ним короткими, беспомощными толчками. Его глаза закатились, показав белки, всё его тело обмякло, повиснув на их жестких хватках, как тряпичная кукла. Сознание не выдержало. Оно с треском погасло, отсекая его от кошмарной реальности. В наступившей тишине было слышно только их тяжелое, прерывистое дыхание. Эдвард медленно вытащил свой мягкий член изо рта бесчувственного Эбби, смотря, как последние капли спермы стекают по его подбородку. Оливер, всё ещё заполняя его изнутри, наконец ослабил хватку на хвосте, и тело Эбби безжизненно сползло на пол, в лужу из собственных выделений, слёз и спермы. Они стояли над ним, два Альфы, помечавшие свою добычу. В воздухе витал тяжёлый, сладковато-горький запах секса, боли и состоявшегося акта доминирования. Урок был окончен. И его последствия, все трое это знали, проявятся гораздо позже.