Клятвы самозванцев

Не будь Лин раздавлен прошедшим днем, он бы обязательно отложил в памяти до смешного ошеломленный вид Аман Нарана. Казалось, тот даже потерял дар речи, а это дорогого стоило. Лин его поразил — это не могло не тешить уязвленное самолюбие. Откровенность — ошибка. Все внутри кричало о ней. Лин никого не пускал туда, где бережно хранил воспоминания, мечты и желания. Никто не знал, что у него на уме. Никто не видел его настоящего лица. Ложь всегда старательно оплетала тело второй кожей. И вот он, явно совершая ошибку, позволил себе выпалить совершенно правдивые слова. Открыл дверь в хранилище собственных секретов. Да, это всего лишь щелочка, но уже и не запертый наглухо замок. — Тогда Мышу было всего пять лет. Малыш уже подрос и окреп, но я еще не мог его оседлать — у него не хватало сил, чтобы поднять человека. Пусть даже такого худого и мелкого, как я. Уже полтора года мы жили в цирке, поэтому я знал, что вскоре Мышь вырастет в большого и сильного дракона. В тот день я, как и остальные зеваки, с открытым ртом глазел на Крылатое войско, которое приземлилось на центральной площади. Во главе летел Разящий и нес двух всадников — тебя, командир, и Ее Величество. О вас шептались в толпе и восторгались самым молодым командиром Крылатого войска за все годы его существования. А я до глубины души поразился тому, как слушался тебя дракон. Разящий был просто великолепен — огромный и мощный, олицетворение смертоносной силы. И он беспрекословно подчинился человеку, который всего на три года старше меня самого. Лин выпил еще, с ужасом понимая, что рассказывает об одном из самых теплых и важных воспоминаний с непозволительной легкостью и восхищением. И ему нравилось смотреть, с каким вниманием Аман Наран ловит каждое слово. — Глядя на тебя, я мечтал, что однажды тоже оседлаю Мыша и стану искусным всадником. Мечтал, что он так же безоговорочно подчинится. Нет нужды скрывать, я жаждал стать великим, чтобы обо мне шептались с таким же придыханием, как о тебе. И стал. Правда, обо мне говорили, как об акробате, что выделывает трюки на драконе, но суть ведь осталась той же. Меня любили зрители, в каждом городке наш цирк встречали забитыми шатрами и отличным заработком. А я всегда спрашивал себя, достиг ли твоего уровня мастерства, и раз за разом признавал, что не достиг. Тринадцатилетним мальчишкой я всего раз увидел вас с Разящим и помнил об этом пять лет. Вот и подумай, какое оскорбление нанес мне унизительными подозрениями. — Акро… Лин, я не знал, — сбившись, пробормотал Аман Наран. Он не сводил глаз с Лина и сжимал губы, явно сдерживая злость. Может, и правда злился, но наверняка на себя. — И не должен был узнать. Я, знаешь ли, не стремлюсь открывать кому-то душу. Даже тебе. — Но открыл. — Потому что сегодняшний день меня растоптал. Раз уж все и так паршиво, то почему бы не раскрыть немного своих секретов и пристыдить тебя, командир. — Ты блестяще справился с задачей. Мне стыдно. Скажу больше: никогда прежде мне не было стыдно перед своими солдатами. Аман Наран все еще не сводил глаз с Лина. Изучал заново, словно никогда прежде не видел. Лин смотрел в ответ и чувствовал, как предательское сердце бешено колотится о ребра, словно пытается выломать их и сбежать. Бежать, правда, совсем недалеко. Всего лишь дотянуться до сердца того, кто сидел рядом. Лин уже и забыл, когда чувствовал себя столь уязвимо. Янтарный взгляд волновал так, что перехватывало горло и щипало в глазах. Словно Лин вновь затаив дыхание глазел на блистательного всадника, на его волосы цвета воронова крыла, собранные в высокий хвост, на черное дорожное одеяние и расшитую узорами накидку, на причудливую золотую маску. И вот этот всадник опустил ее, открыв аристократичное лицо с тонкими чертами, которое навсегда отпечаталось на внутренней стороне век. Даже сейчас, закрыв глаза, Лин мог воскресить тот великолепный образ, но не нуждался в этом — ведь тот самый человек сидел рядом. Потрепанный сегодняшним днем, обескураженный его воспоминаниями, но все такой же блистательный. Возможно, они сейчас и вправду знакомились заново. Лин горько усмехнулся и вновь хлебнул из чаши. Уже через пару минут он точно пожалеет о сказанном. Обнажение слабостей Лин всю жизнь считал непоправимой ошибкой. — Знаешь, почему я не завожу друзей ни в войске, ни при дворе? — после долгого молчания и очередной осушенной чаши вина спросил Аман Наран. — Характер у тебя, командир, мягко скажем не для дружбы, — фыркнул Лин. — Кто бы говорил, — устало улыбнулся он. — На самом деле причина проста: с детства и по сей день ко мне пытались подобраться лишь ради выгоды. Я — сын родного брата почившего короля. Очень даже неплохо заполучить меня в верные друзья, не правда ли? С годами я привык в каждом новом знакомом видеть неприкрытое подхалимство и неискренние попытки сблизиться. В детстве мне было труднее вычислить искателей выгоды, но с каждым годом это давалось все легче. В итоге моим единственным другом осталась Ее Величество. Сам понимаешь, сплетни о тебе тут же натолкнули меня на определенные мысли. Я привык жестко отсекать всех, кто не заслуживает доверия. — Заметь: я не предпринимал никаких попыток подобраться к тебе. Все, что сделал: метнул кинжал в ублюдка, который пытался выстрелить в тебя или Сансар Арата. Боги, да никто из нас даже никогда не узнает, кого на самом деле я спас. Ты сам сделал шаг навстречу, сам защищал от обвинений войска, сам позвал на совет, а после возненавидел, словно это я пиявкой прилип к тебе и не отстаю. — Я понимаю, как это выглядит, — сдался командир, — но ничего не могу поделать с отторжением к искателям выгоды. За столько лет это стало частью меня. Несколько раз я больно обжегся на добром отношении к людям, которые того не заслуживали. Больше не хочу. Лин язвительно усмехнулся. Ну вот и настал миг, когда он пожалел об откровенности. Аман Наран и не думал менять мнение о нем, и оторванные от сердца слова о восхищении растворились в пустоте без следа. — Даже смешно, как часто меня обвиняют в корысти, но при этом отбирают намного больше, чем дают, — процедил он, отставляя от себя пустую чашу. Пить расхотелось, а к горлу невовремя подкатила тошнота. Стоило вспомнить пережитое, и зубы привычно заскрипели от злости. — Ты не знаешь обо мне ни-че-го, командир, но без сомнений доверяешь обычным слухам. Чтоб ты знал, цирковые делились на две группы: одни меня ненавидели, другие хотели. И тех, и других объединило одно: любовь почесать обо мне языками. Раньше их зависть и интерес даже льстили. До тех пор, пока один трусливый командир не решил возненавидеть меня за эти слухи. — Это ты сейчас меня назвал трусливым? — огрызнулся Аман Наран. — Если позабыл, так напомню: мне все еще под силу наказать тебя за дерзость. — Готов вычистить драконий ангар полностью, но слов назад брать не собираюсь. Разве это не трусость — так старательно отгораживаться от людей? Да, ты обезопасил себя от фальшивых друзей, но и от настоящих — тоже. Не стану больше говорить громких слов и причислять себя ко вторым, ты все равно не поверишь. Все, что хотел, я уже сказал. Да и все, что не хотел, тоже. Высказавшись, Лин захлопнул рот и едва не рассмеялся. Решил поучить жизни одинокого и закрытого на десять замков командира, позабыв, что сам никогда не был образцом искренности. После пожара в приюте, лишившись дорогих друзей детства, Лин больше никого не подпустил так же близко, ни к кому искренне не привязался. Кроме образа Аман Нарана, который оказался довольно далек от реального человека, до самой макушки наполненного недоверием, гордыней и высокомерием. Теперь же он учил Аман Нарана доверять людям, хотя сам не доверял никому. Даже ему. — Хочешь сказать, что слухи о тебе врали? — командир скептически изогнул бровь, наверняка приготовившись слушать легенду о том, как невинного мальчика Лина оклеветали злые языки. И он бы не поверил ни единому слову. — Не то чтобы врали. Скорее, судили слишком поверхностно, не подозревая, что происходило на самом деле. Повторюсь: никто ничего не знает ни о моей жизни, ни о душе. — Так расскажи, и я постараюсь понять, — осторожно предложил Аман Наран. — Не сегодня, командир. Чтобы открывать кому-то душу, нужно доверять. — Разве ты не открыл мне один из своих секретов? — Самый невинный, командир. Самый невинный, — хмыкнул Лин, окинув Аман Нарана снисходительным взглядом. Тот изогнул губы в усмешке. И вновь этот взгляд глаза в глаза. Время остановилось, закольцевав их в одной-единственной минуте. Ни один, ни второй не отворачивались, никто не решался разорвать эту нить. — Зови меня Наран. Почему-то в твоем «командир» звучит больше насмешки, чем в любом оскорблении. Нить оборвалась, лопнула, как струна, но пустота, оставшаяся после нее, не удручала. Напротив, Лин вновь ощутил легкость, которая исчезла месяц назад. — Как ты догадался? Я-то думал, что умело скрываю насмешку, — хохотнул Лин, и Наран ответил ему улыбкой. Невиданная роскошь, если вспоминать прошедший месяц, полный холодных взглядов и грубых приказов. Все же этот разговор принес свои плоды. Похоже, Наран заставил себя если не переступить через дурацкие убеждения, то хотя бы уйти с тропы молчаливой войны. Лин же немного отвлекся от страха за Мыша, увлеченный борьбой между доверием и недоверием к командиру. За выяснением отношений он и не заметил, как окончательно стемнело, и лишь болезненный рык Мыша заставил мгновенно позабыть обо всем, что повисло между ним и Нараном. Лин не выдержал и обернулся, но не сумел рассмотреть, что же лекарь и его помощники делали с его драконом. — Мне кажется, я достаточно пьян, чтобы пойти к Мышу и не упасть в обморок от вида зашитой раны, — заявил Лин и поднялся на ноги, не собираясь слушать никаких возражений. Командир, судя по всему, и не собирался его останавливать. Не было ли усердие, с которым он оттаскивал Лина от Мыша, всего лишь желанием наконец поговорить? Им многое нужно было обсудить, а в итоге вышло… как вышло. Вино все же ударило в голову, потому что мир вокруг Лина задвигался быстрей, чем должен. Он не любил ощущать себя пьяным, ведь это лишало твердости разума и скорости реакции, но сегодняшний ужасный день без вина казался бы еще хуже. Несмотря на пошатывающуюся походку, Лин упрямо двигался к дракону. Протиснувшись между солдатами, что уже начали расходиться, он замер перед Мышем, который обессиленно свернулся обиженным клубочком. Разящий расположился рядом, укрыв сына крылом, и от этой нежной картины внутри Лина вновь защемила тихая ревность. До чего же обидно с каждым разом все четче осознавать, что его дракону нужен настоящий отец, а не человек, который никогда его не заменит. — Мы зашили рану. Получилось очень даже аккуратно. Копье вошло удачно, не задев ни кость, ни хрящи. Вот срастить их было бы сложнее, и никто не рискнул бы предположить, восстановится ли крыло. А ткани зарастут за несколько недель, и ваш дракон вновь взлетит, — с улыбкой обратился к Лину лекарь, и тот наконец по-настоящему выдохнул. Кажется, даже вино в один миг ударило в голову сильнее, стоило расслабиться и отпустить тревогу. — Ему очень больно? — выдавил он. — Думаю, вы и сами понимаете, что больно, — лекарь вновь взглянул на Лина, как на ребенка, задающего глупые вопросы. — Благо, что в этом полете рядом оказался именно отец вашего дракона. Одним своим присутствием он помог сыну. Признаться, я впечатлен столь сильной связью между драконами. Сегодняшний вечер запомнится мне на всю жизнь. — Благом было бы, если бы на нас вообще не нападали, — буркнул Лин. Отчего-то слышать от кого-то о связи Разящего и Мыша оказалось больнее, чем признавать ее самому. Похоже, пришла пора как-то унять ревность, ведь пути назад не осталось — Мышь навсегда привязан к отцу, а Лин… Лин имел право лишь зваться всадником, ничего больше. Если бы не сыновья любовь, Мышь не бросился бы закрывать собой Разящего и не пострадал от копья, предназначенного не ему. Но разве желал Лин Нарану и Разящему участи рухнуть на землю и разбиться насмерть? Сердце больно екнуло, стоило представить себе изломанное тело Нарана, лежащее рядом с мертвым золотым драконом. Малыш все сделал правильно. Увы, часто за благородные порывы приходится расплачиваться болью.

* * *

— Сегодня ты должен выступить особенно хорошо, Рубин. — Улыбаясь, Валлин убрал прядь волос Лина за ухо, а тот не смел пошевелиться. Только вчера ублюдок отходил его тростью за строптивость, поэтому сегодня ныло все тело. А ведь впереди представление. —Мы с Мышем всегда выступаем хорошо. — Не-е-ет, сегодня ты должен быть особенно неподражаем. Сынок господина Эфа придет посмотреть на тебя, и, поверь, он уже очень заинтересован. Твоя задача: сделать так, чтобы он пал к твоим ногам. Поганец любит красивых и талантливых юношей. Не мне тебя учить, как стать его наваждением. — И что тебе с какого-то сынка господина… Кто это, кстати? — поморщился Лин, чувствуя, как Валлин, так и не убравший руку с его волос, больно сжал их в пальцах. — Один из самых влиятельных людей Марры. Советник короля. И мне нужно, чтобы ты выяснил, встречался ли он с кем-то из Шанъра в последние дни. А если сумеешь узнать, с какими предложениями к нему приходили шанъярцы, я тебя озолочу. — Я должен выяснить это у любвеобильного сынка? Думаешь, советник настолько глуп, что болтает о государственных делах с кем попало? — скривился Лин, когда хватка в волосах стала еще болезненней. — Мне плевать, как ты это сделаешь. Я жду сведения, и ты их выпытаешь. Хоть под страхом смерти, но добудь. — А если не получится? Снова будешь пугать тем, что сдашь меня? — Именно, мой дорогой Рубин. — Валлин притянул лицо Лина ближе за волосы. Из его рта разило выпивкой и жареным мясом, отчего к горлу подступила тошнота. — Твоя жизнь в моих руках уже много лет, там и останется. Если не хочешь, чтобы тебя отправили на казнь в Шанъяр, как жест доброй воли Хаата, то сделаешь все, чтобы добыть и принести мне с поклоном нужные сведения. Валлин неприятно ухмыльнулся и провел носом по шее Лина. — М-м-м, этот запах страха. Ты боишься, маленький Рубин, хоть и корчишь из себя храбреца. Продолжай служить мне, и останешься рядом со своим драконом живым и здоровым. Разве можешь ты позволить, чтобы любимого Мыша забрали в Шанъяр, казнили тебя на его глазах и отдали бедняжку другому всаднику? Малыш просто умрет от горя рядом с твоим мертвым телом. Лин зажмурился, сжимая кулаки до боли. Все внутри пылало от омерзения и страха. Не за себя, а за Мыша, который и вправду не вынесет его смерти. Валлин знал, на что давить. Грязный ублюдок! Он одарил Лина довольной ухмылкой. — Тебе ничего не стоит влюбить в себя очередного дурака и выведать все, что меня интересует. Покажи ему свой талант, и парнишка не устоит. Впрочем, разве мне тебя учить? Ты дашь фору лучшим шлюхам. Лин прикусил губу до крови, чтобы не нагрубить. За это его снова побьют. Не перечесть, сколько он уже вынес побоев… — Убью… Я убью тебя. Убью! — бормотал Лин сквозь зубы и сам же проснулся от своего гневного рыка. Правда, проснулся не он один. — Акробат, что за шутки? Кому ты угрожаешь среди ночи? — сонный голос Нарана заставил Лина встрепенуться и дрожащими руками прикоснуться к губе, на которой явственно ощущался солоноватый привкус железа. Значит, прикусил губу не только во сне, но и наяву. — Просто сон. Не обращай внимания, — поспешно отозвался он, чувствуя знакомую дрожь во всем теле. Ни один сон о Валлине и его заданиях не проходил бесследно. Дрожал даже голос, и Наран это уловил. Командир сел на своей лежанке. Его силуэт Лин разглядел даже во тьме маленького шатра, выделенного им господином Сансар. Благо, здесь не было ни ламп, ни свечей — только две лежанки. Если бы Наран увидел окровавленную губу Лина, уж точно не отстал бы. — Пойду подышу, — пробормотал Лин и поспешил заверить командира: — Я просто постою у шатра. Обещаю, к драконам не пойду. Наран ничего не ответил, и Лин вздохнул свободней, только сердце по-прежнему колотилось где-то в глотке. Когда же он научится справляться с прошлым?! Оно слишком не вовремя лезло в его новую жизнь! Стоило лишь мельком вспомнить о цирке в разговоре с Нараном, как унизительные и болезненные воспоминания проникли в сон вездесущими муравьями. Несмотря на начало лета, по ночам все еще ощутимо холодало. Лин поежился от свежего ветра, пожалев, что не накинул на плечи верхнее одеяние. Добротная кожа защитила бы от ночной прохлады. Жаль, что не существовало ничего, что могло бы защитить от памяти. Лин обхватил себя руками и крепко зажмурился, отчаянно гоня прочь настойчивые воспоминания. «Ты дашь фору лучшим шлюхам». Наверное, Валлин ни за что не поверил бы, узнав, что секрет Лина не в постели, а в умении лгать и изворачиваться, льстить и услаждать слух тем, что собеседник больше всего жаждал услышать. Жизнь научила его обольщать словами так, как никогда не обольстить телом. Впрочем, слов не всегда оказывалось достаточно… — Ты часто кричишь по ночам. Мучают кошмары? — голос Нарана заставил Лина вздрогнуть. Как он умудрился выбраться из шатра совершенно бесшумно? — Кто докладывает тебе обо мне: Тео или Хиен? — фыркнул он. Откуда еще командиру знать о его кошмарах? Наран молчал, не выдавая шпиона. — Так что, командир? Кому мне укоротить длинный язык? Что-то подсказывало Лину, что докладывал Нарану не Тео. Вряд ли ему позволила бы гордость, которая все-таки теплилась в скромной душе этого мальчишки. Да и влюбленность в Саури, которая души не чаяла в командире, играла гордости на руку. — Хиен, — выдохнул Лин и услышал тихое хмыканье. Не ошибся. — Буду знать, кто сдаст меня при первой же возможности. Но вот в чем вопрос, командир: зачем спрашивал обо мне? Кажется, последний месяц ты и знать меня не хотел. — Подловил, — признался Наран. — Но я интересовался не из праздного любопытства. Ты все еще чужеземец, за которым нужно приглядывать. Ну кто бы сомневался! Лин даже не пытался тешить себя надеждами, что, несмотря на внутренние противоречия, Наран все же интересовался им. — Так тебя действительно мучают кошмары? — вновь спросил Наран. Лин скривился. Сбить его с темы не получилось. — Просто очень яркие сны. Нет нужды переживать, командир. — Меня скоро начнет пробирать нервная чесотка от каждого твоего «командир». Прекрати насмехаться и ответь серьезно. Лин обернулся на Нарана и ухмыльнулся. В свете луны внимательно изучил обеспокоенное лицо командира. Сначала месяц воротил нос, а теперь озадачился его кошмарами? Неужели и вправду стыдно? — Я и отвечаю: просто очень яркие сны. С чего бы мне мучиться кошмарами? — Я ничего не знаю о твоей жизни до Крылатого войска. Возможно, что-то случилось в прошлом, что теперь не дает тебе покоя, — пожав плечами, ответил Наран. Он и не представлял, как метко попал в цель. — Что-то случилось? Что, например? Жизнь в приюте? Знакомства с богатыми покровителями? Хозяин цирка, который заставлял меня отвечать взаимностью полезным людям? Что-то из этого, определенно, может прийти ко мне в кошмарных снах, — грубо заявил Лин. До чего же сильно Наран разозлил его этим вопросом! Поздновато решил корчить из себя понимающего друга. — Брось, командир. До сегодняшнего дня ты презирал меня, а сейчас решил расспросить о прошлом? Не лезь мне в душу, как я не лезу в твою. Вот дурак, зачем рассказал про Валлина? Все же Лин непозволительно распустил язык рядом с Нараном! Командир замер и недобро прищурился. Лучше бы луна светила не так ярко, чтобы Лин не мог рассмотреть его лица. — Что ты сказал про хозяина цирка? — Забудь, — передернул плечами Лин. — Пойду-ка спать. Он юркнул в шатер и улегся на матрас, отвернувшись от входа. Зачем вообще открыл рот и позволил вылететь оттуда очередной глупости? Только жалости ему не хватало! Лучше уж презрение, гнев, да что угодно! Но не унизительная жалость. Зашуршала ткань — в шатер вернулся Наран. Судя по звуку, он снял обувь и забрался на свою лежанку. Шатер накрыла благословенная тишина. — Разящий убил Батара — отца Тархана — за то, что тот издевался надо мной. Ублюдок всю жизнь соревновался с моим отцом, ненавидел его, завидовал и после его смерти перенес злобу на меня. Еще бы, ведь запугивать ребенка проще, чем взрослого, матерого мужчину. Голос Нарана звучал глухо, будто он выдавливал из себя слово за словом. Лин до того изумился, что, не удержавшись, повернулся к командиру. — В очередной раз, когда Батар решил наказать меня за мелкую провинность и ударил кнутом, Разящий не выдержал. Он попросту сжег ублюдка, оставив на его месте обугленные останки. Нам повезло, что служащие драконьих ангаров видели, как Батар вопил на меня и бил кнутом, иначе отмыться от убийства командира я не сумел бы до самой смерти. Думаю, все с готовностью поверили бы, что я коварно подговорил дракона на убийство Батара, и тот попросту дождался нужного момента. — Он бил тебя кнутом? — ошарашенно выдохнул Лин. — Да, и частенько. На моей спине осталось много шрамов. Кнут был его любимым методом воспитания. Если Батар так избивал и Тархана, то я не удивлен, почему он вырос такой тварью. — Почему король не остановил его? Ты же — сын его брата. — Потому что благодаря россказням Батара считал, что я — неуправляемый, грубый, вспыльчивый, да и вообще не достоин своего дракона. Его Величество поощрял Батара в моем воспитании и искренне надеялся, что тот сделает из меня великого воина. Ты не представляешь, как сильно я желал этому выродку смерти. Часто в сердцах говорил об этом Разящему. Вот его терпение и лопнуло. — Поэтому Тархан так ненавидел тебя? Он считал тебя, а не Разящего виновным в смерти отца? — Наверное. Он не открывал мне душу, а мне не было никакого дела до того, что он там чувствует. Я искренне ненавижу весь их род. — Ты полон противоречий, командир. Лин уселся на лежанке, по привычке скрестив ноги, и прищурился. Силуэт Нарана сливался с темнотой, но он разглядел, что тот сгорбился. Похоже, болезненные воспоминания до сих пор давили на такого сильного с виду мужчину. — С виду ты холоден, как мраморная статуя. В тебе будто бы совсем нет чувств, кроме ледяного равнодушия. Ах да, и высокомерия. Но теперь я вижу, что у тебя внутри много ненависти и гнева. А еще обиды. И все это медленно кипит, как котелок на костре, не отпускает тебя и мучает. Знаешь, я удивлен тому, что эта кипящая смесь еще не вырвалась наружу волной разрушений. — Не всё тебе удивлять меня, акробат. Уверен, у тебя внутри скрыто куда больше, чем во мне. — Как знать, — пожал плечами Лин. — Ты рассказал мне об отце Тархана, чтобы я ответил откровенностью на откровенность? С одной стороны, я рад, что вызываю у тебя доверие, но с другой — похоже на сделку, которую заключили без моего ведома. — Я хочу доверять тебе. Особенно после всего сказанного сегодня. Это был мой первый шаг навстречу, — ответил Наран нарочито беззаботно, но Лин не обманулся показной легкостью. Эта глыба льда подтаяла в ответ на его искренность, и, возможно, даже сам командир не знал, что с этим делать. Лин чувствовал, что каменная стена между ними треснула, и Наран тоже протянул к нему руку. Мысли об этом вызывали трепет где-то под ребрами. Там, где предательски быстро билось сердце. — Ты же не заводишь дружбу с солдатами Крылатого войска, — напомнил Лин, но беззлобно и словно для приличия. — Возможно, стоит пересмотреть свои убеждения? Ты столько раз спас мне жизнь, что я вскоре собьюсь со счета. — Что, если я решил коварно подлизаться к тебе и попросту выдумал историю о своем восхищении? Нам, корыстным ублюдкам, только дай рассказать небылицы и залезть под кожу. Наран усмехнулся, и Лин это понял по его резкому выдоху. — Значит, я в очередной раз разочаруюсь. Не впервой уже. Лин помолчал, покусывая и без того раненую нижнюю губу. Тянуло совершить глупость. Самую настоящую глупость. Искренность Нарана выбила почву из-под ног. «Я хочу доверять тебе». А Лин слишком сильно хотел доверять Нарану и знал, что этот человек действительно достоин доверия. Да, он оказался слишком далек от того идеального образа, который выдумал и возвел до величия божества восторженный тринадцатилетний мальчишка. В реальном человеке оказалось куда больше недостатков, но осталось одно неоспоримое достоинство — честь. Лину очень хотелось верить в этого мужчину. Знать, что он не предаст. Никогда прежде ему не было так важно не ошибиться в ком-то. И он выпалил, пока не успел передумать: — Мне часто снятся мерзости, которые пришлось совершать по воле хозяина цирка. Если меня спросят, есть ли человек, кто заслуживает самой мучительной смерти, я назову его имя. Большего ублюдка мне не встретилось за все восемнадцать лет. Наран молчал, обдумывая его слова, а Лин чувствовал болезненные удары сердца. Зачем эти откровения?! Очередная глупость! Он будто нырнул с головой под воду, а на поверхности намерзла глыба льда. Теперь не выбраться на берег, остается только уйти на дно. Но отчего-то так глупо и искренне хотелось, чтобы Наран перестал смотреть на него, как на коварного искателя выгоды и покровительства. Чтобы узнал хотя бы часть правды. Чтобы исчезло разочарование и недоверие в его глазах. — Валлин продавал не только искусство и не только тела своих артистов богатым и влиятельным людям. Он поручал тем, кого отправлял к так называемым «покупателям», следить и выпытывать секреты. После, как ты понимаешь, эти секреты продавались втридорога. Помимо этой мерзости, Валлин продавал еще и дурманящие смеси. Благодаря довольным покупателям веселья и удовольствий он оброс влиянием в каждом городе Хаата. Валлин — паук, который крепко держал каждого из нас в своей паутине. Лин с усилием выталкивал слова из горла, всем сердцем желая рассказать Нарану больше, но не имея возможности переступить черту. Слишком страшно. Слишком опасно, смертельно опасно. Но он признается хотя бы в чем-то, иначе попросту взорвется. Стоило лишь открыть рот, и теперь невозможно замолчать. — Он, — Наран осекся, словно подавился словами, которые хотел произнести. — продавал и тебя? — О-о-о, я был его любимым товаром, — невесело хохотнул Лин. — Привлекал много внимания, стоил дорого, шпионил превосходно, да еще и слишком сильно любил своего дракона, чтобы отказываться от поручений. — Разве Вороной не защитил бы тебя от этого ублюдка? Вчера утром он чуть не сжег меня. Смелости ему не занимать, как и самоотверженной любви к тебе. — Я запретил. Валлин угрожал мне, и, поверь, он нашел бы меня в любом уголке Хаата. Нам с Мышем было бы сложно спрятаться от его дружков, даже решись я на побег. Стоило лишь задуматься, что станет с ним, и у меня опускались руки. Мышь — единственная причина, по которой я жил. Если бы не он, я бы давно… покончил с собой. Лин прерывисто вздохнул и зажмурился. Нет, нельзя раскисать. Раз уж начал рассказывать, значит, сделает это достойно, без слез и соплей! Однако почему-то предательски задрожали руки, а воспоминания набросились с остервенением бешеных псов. Будь Лин сейчас в одиночестве, он бы свернулся клубочком и жалобно заскулил — до того больно оказалось вспоминать все, через что прошел по воле Валлина. — Знаешь, многим богатым ублюдкам нужна далеко не постель. Они настолько пресыщены удовольствием, что по достоинству ценят лишь власть. А какой самый возбуждающий способ ее продемонстрировать? Причинить кому-то боль. Поставить на колени. Смеяться и чувствовать себя властителем мира, созерцая, как человек добровольно унижается и исполняет любые твои приказы. Надевать на него ошейник и ощущать, что держишь в руках чужую жизнь. На моем теле полно шрамов — напоминаний о подобных унижениях… Лин закусил губу, не в силах продолжать. Он обещал себе рассказывать достойно, но жгучие слезы, не спросив разрешения, наполнили глаза. Хвала всем богам, в шатре по-прежнему царила темнота. Наран, казалось, даже не дышал, слушая его откровения. — Валлин не сомневался, что я вытяну любые сведения из кого угодно. Из жестоких и пресыщенных, из скрытных и развратных, молчаливых, умных или глупых. Я никогда не подводил его, потому что знал — любая ошибка отразится на моем драконе. За мелкую провинность его могли лишить еды, за большую — убить меня. Я не мог оставить малыша в одиночестве. Лин ненавидел себя за то, что вынужден утаивать правду даже в эти минуты немыслимого откровения, но обнажить душу целиком — обречь себя на смерть. Он презирал себя за то, кем являлся, но не мог… просто не мог признаться. Лин хотел доверять Нарану, но еще не доверял так, чтобы вручить в его руки собственную жизнь. — Когда… — Наран откашлялся. — Когда это началось? Когда он продал тебя впервые? — Я шпионил для него с тринадцати лет, а вот в пятнадцать впервые оказался в чужой постели. И здесь Лин не соврал. — Я заинтересовал богатую, но престарелую женщину. Она желала заполучить себе в любовники молодого мальчика, потому что старик-муж уже ни на что не годился. Видимо, я впечатлил ее больше других юношей в нашем цирке. Да и в нашу встречу тоже. Правда, ее муж горел желанием посмотреть на то, как его жена делит постель с другим. Хвала богам, он уже утратил мужскую силу, иначе… До сих пор мерзко думать, что могло быть иначе. — Ты был совсем ребенком, — процедил Наран с едва сдерживаемой злостью. — Мое детство закончилось, когда сгорел приют, в котором оно прошло. Впрочем, назвать его счастливым у меня тоже не повернется язык. После пожара я потерял друзей и остался совсем один, с маленьким прожорливым драконом на руках. Цирк стал для меня спасением. Я не подозревал, что вскоре прокляну тот день, когда пришел к Валлину. — Почему тебе завидовали в цирке? Разве они не знали о происходящем? — Потому что Валлин продавал не всех, а только самых красивых и талантливых. Он заставлял нас молчать под страхом смерти, и мы молчали. Остальные считали, что любимчики зрителей сами вьются за богачами, чтобы урвать кусочек красивой жизни. До чего же омерзительными ощущались эти слова. Лин открывал душу, и из нее лилась отвратительная чернота. Его тошнило от самого себя. Нарана наверняка тоже. — Я встречал много ублюдков, но те, кто тащат к себе в постель детей, заслуживают мучительной смерти, — прорычал Наран. — Я даже предположить боюсь, что тебе пришлось пережить и что с тобой делали. — Я не такой уж беззащитный, как ты успел себе вообразить. Часто мне удавалось просто заболтать тех, кто желал лишь доказать свою власть. Иногда приходилось терпеть унижения и даже побои, но это лучше, чем делить постель с теми, от кого меня тошнило. «Какой талантливый мальчик. Покажи господину градоначальнику, что ты умеешь.» «На колени, мальчик. Я слишком долго ждал, пока Валлин пришлет тебя ко мне.» «Я заплатил за ночь с тобой даже слишком много. Явно больше, чем ты стоишь на самом деле.» «Ты слишком много болтаешь. Мы можем найти твоему языку более полезное применение. А пока надевай ошейник, порадуй меня.» Воспоминаний оказалось слишком много. Задушенные, запихнутые в глубины памяти, они вырвались на волю. Как теперь загнать их обратно, Лин не знал. Он так много времени потратил, чтобы выковать из стали свою волю, чтобы нацепить броню шута, чтобы закрыться в крепости, которую не взять осадой. Он ждал так долго, когда прежняя жизнь останется позади, и вот она настигла его потоком откровений. Слезы текли по щекам, одна за одной. Лин старательно контролировал голос, чтобы он не сорвался и не выдал Нарану его состояние. Однако командир все равно понял, что правда далась ему слишком тяжело. Он прерывисто вздохнул и поднялся на ноги — Лин услышал это. Пара мгновений, и Наран сел на лежанку совсем рядом, и его молчаливое присутствие стало живительным глотком воздуха. — Возможно, ты думаешь, что я сам виноват во всем, что со мной произошло. Раз не сбежал, значит, не очень-то и хотел. Да, я мог бы сбежать и даже скрыться от Валлина в одиночку. Но с Мышем это было невозможно. Я никогда не бросил бы его даже ради спасения собственной жизни, поэтому остался и терпел. Выступал, вызывал восхищение у зрителей, а потом выполнял все мерзкие и опасные поручения, потому что по-другому не мог, — тихонько признался Лин и, помолчав, добавил: — Знаешь, я так счастлив, что ты забрал меня в Шанъяр, хоть при первой встрече и пришел в ужас. Ты вырвал меня из лап Валлина и подарил возможность жить дальше. Шанъяр тоже принял меня не очень-то дружелюбно, но, если бы ты меня не нашел, я бы долго не протянул. Думаю, еще годик или два, и я бы свихнулся достаточно, чтобы повеситься на первой попавшейся балке. На последних словах голос Лина сорвался, и задушенный всхлип вырвался из горла. Он зажал рот рукой, но Наран услышал. Не мог не услышать. Лин вздрогнул, почувствовав, как сильная рука обняла его за плечо и притянула к чужой груди. Наран сжал его в объятиях, а Лин вдруг понял, что никто не обнимал его искренне с тех пор, как он лишился дорогих друзей детства. И впервые за долгое время унизительно пожалел самого себя. Он не заслужил всего, что с ним стряслось. Не заслужил того, кем родился. Не заслужил того, что слишком рано вынужденно стал защитником не только для себя самого, но и яйца дракона. Не заслужил жестокости, с которой мирился ради своего малыша. Не заслужил обвинений, которыми бросался в него Наран. Он просто устал от всего. Поэтому и сжал спину Нарана так крепко, словно пытался врасти в него и перестать существовать, как отдельный человек. — Прости меня, — сдавленно прошептал Наран. Лину показалось, что командира тоже подвел голос. Либо ему просто очень хотелось так думать. — Я заслужил гнев Вороного. Мне жаль, что я так ошибся. — Мышь слишком меня любит, чтобы пропустить мимо ушей слова, которыми ты бросался, — невесело усмехнулся Лин и попытался отстраниться, чтобы Наран ни в коем случае не подумал, что он липнет, как пиявка. Однако командир не позволил, все еще удерживая в успокаивающих объятиях. — Я ошибся, — покорно признал Наран. Лин вдруг задумался, перед сколькими людьми суровый командир Крылатого войска готов признать ошибки. Лестно попасть в это наверняка мизерное число. — И теперь мне стыдно вдвойне. Если бы я только знал, что тебе пришлось пережить. — Не смей меня жалеть, — рыкнул Лин и, не сдержавшись, ткнул Нарана локтем в бок. Тот хмыкнул и разомкнул объятия. — Давай сделаем вид, что я ничего не рассказывал, а ты не слышал? Заодно можем притвориться, что ты не шарахался от меня целый месяц, считая коварным мерзавцем. — Хм, а ты разве что-то мне рассказал? Прости, кажется, я задремал и не слушал, — подхватив правила игры, поинтересовался Наран. И в его голосе прозвучала добрая улыбка, отчего сердце Лина вновь пустилось вскачь. Повисла тишина, которая оказалась на удивление уютной. Наран по-прежнему сидел так близко, что они соприкасались плечами. Лину отчаянно хотелось просидеть вот так до самого рассвета, только бы не оставаться наедине с самим собой и болотом памяти. — Расскажи, как ты растил Мыша. Я ведь так ни разу и не спросил у тебя, каково это — заменить дракону отца. Этим вопросом Наран наверняка хотел отвлечь Лина от дурных мыслей, и у него это получилось. Он с удовольствием рассказал, как из яйца вылупилась маленькое черное существо, которое походило на костлявую летучую мышь. С коротким смешком вспомнил, как подросший дракон таскал тяжести, запряженный в небольшую деревянную тележку, смастеренную Лином и его другом Райном. Описал первый полет и первый огонь. Заверил, что Мышь с удовольствием выступал в цирке и любил пугать зрителей трюками. Лин наверняка напомнил Нарану излишне гордого отца, но не мог остановиться и замолчать. Разговор о взрослении Мыша оказался целительным. Наран внимательно слушал, сидя бок о бок с ним. Их плечи по-прежнему соприкасались, но никто так и не отодвинулся. Лин рассказывал долго и в конце концов сам не заметил, как задремал на плече у командира. Он провалился в сон с теплой улыбкой и мыслью о том, что с первыми лучами солнца обязательно отправится к Мышу, ведь они с малышом всегда оберегали друг друга. Сквозь полудрему Лин почувствовал, как чужие губы мягко коснулись его макушки. Или ему это только приснилось.