Зубная фея

      Майские, как и положено праздникам, пролетели незаметно, а за ними и половина месяца. Город постепенно нагревался от солнца, которого становилось всё больше с каждым днём. Недавно распустившаяся зелень вдыхала жизнь в улицы, которые отогрелись от зимы и снова обрели прежние краски. Прекрасная была пора, но всегда было «но». Первый майский гром ещё не отгремел, но тучи всё же сгущались. Пусть и не над небосводом Петербурга. У каждого отдельного жителя Северной столицы был свой микроклимат. Влада сидела на подоконнике в своей комнате общежития, свесив одну ногу. Она качалась в такт музыке, звучащей в наушниках. Солнце светило прямо в окно, и девушка подставляла своё лицо тёплым лучам. Несмотря на безмятежный вид, голова была забита совсем не приятными мыслями. Недавно она вернулась с занятий, где научный руководитель беспощадно прошёлся по её работе не самыми добрыми эпитетами.       — Слишком много воды, никакой теории, источники — стыд! До защиты меньше месяца, а Вы, Громова, так никогда не защититесь! — говорил он. Сухопарый старик в очках с толстыми линзами, который чудом только не выжил из ума. Влада злилась на него всё то время, что провела в подземке по дороге в общежитие. И злилась после, как только зашла в комнату, пока не швырнула рюкзак в дальний угол и не сбежала в мир музыки.       И вот сейчас, сидя на подоконнике, она думала, что делать дальше. Не с дипломом, конечно. Каким бы противным ни был научрук, Влада была уверена, что всё сдаст, всё защитит. Её заботили вещи куда более насущные. Нужно было что-то делать, чтобы остаться в городе. Перспектива возвращаться в Нижний Новгород не прельщала. Ей там делать было нечего. Она уже выросла, сепарация произошла ещё на первом курсе. А ещё, пожалуй, самое главное, там, в Новгороде, не было её. Жени. Девушка иногда затруднялась дать их отношениям какую-либо утверждающую характеристику, но они любили друг друга, говорили об этом. С другой стороны, они не провстречались и года, чтобы их связь можно было назвать крепкой. Влада была счастлива в этих отношениях, но почему-то не покидало гадостное ощущение, что Жене всё это может однажды надоесть. Почему? Да много причин. Взять хотя бы то, что уже через пару месяцев Влада останется без жилья в этом большом городе. Из кофейни она уволилась, потому что времени перестало хватать совсем. Доживала на накопленные сбережения и на деньги, которые отец почему-то в последнее время стал высылать чаще. Была мысль найти подработку по специальности, а там, может, что-то и более-менее постоянное бы нашлось, но разве это серьёзно? Серьёзно такой женщине, как Беляева, встречаться с кем-то вроде Влады? Девушка возвращалась к этим мыслям с каждым разом регулярнее. Громова боялась, что Женя однажды скажет ей, что это был приятный опыт, но им не по пути. Наверное, сказывалось то, что период сейчас был нервный. И всё-таки Женя сейчас не давала ни малейшего намёка на то, что ей всё это надоело. Наоборот, она так поддерживает Владу, что девушка и не знает, как её благодарить. То, как Беляева в неё вкладывалась, казалось Громовой чем-то нереальным. Незаслуженным. Всю жизнь, будучи первым ребёнком (и не особо-то желанным), она имела в своём инвентаре какой-то синдром недолюбленности. Она благодарна матери за то, что та её вырастила. Благодарна отцу, что он помогает ей время от времени. Но она никогда не будет благодарна им за то, что они её любили. Потому что её не любили. Ну, или она этого не чувствовала. Вот взять Пашу, её младшего брата. Мать никогда не возилась с ней так, как с ним. Влада с ранних лет была самостоятельным ребёнком. Ей нравилось, когда её хвалили и называли умной, не по годам развитой девочкой, потому что она ещё с детского садика могла себя покормить, одеть, развлечь. Она не закатывала истерик, была тихой, читала книжки. Мечта любого родителя. И Влада не сходила с этой дистанции, потому что её хвалили за то, что её, по сути, не было. Она никогда не доставляла проблем в школе. Мать туда ни разу не ходила, чтобы выслушать, что её ребёнок что-то натворил. Владу всегда хвалили на родительских собраниях, что в итоге мать перестала вовсе на них ходить. А зачем? Всё равно говорят одно и то же. Потом Паша подрос, пошёл в школу, а у Влады переходный возраст. Ей хочется бунтовать, но тогда её не будут больше хвалить. А похвала была очень нужна. Как иначе ей поверить в то, что она чего-то стоит? А потом Влада уехала в город на Неве, потому что сама поступила в хороший университет. И всё, что ей сказали: на деньги особо не рассчитывай, Паша в секцию записался, траты такие… И Влада поняла. Дома её хвалить больше не будут. Тогда оставалось сделать так, чтобы хвалили в вузе. Учёба давалась ей не так уж сложно, поэтому она стабильно получала порцию добрых слов от того или иного преподавателя. Но в какой-то момент это перестало приносить радость. Хотелось быть хорошей не за какие-то заслуги. Хотелось быть просто так, просто потому что она есть. И вот судьба даёт ей шанс. Шанс этот зовут Евгения Дмитриевна Беляева. Евгения Дмитриевна, которая говорит ей, что она хорошая не потому, что она ответила на семинаре на пять или вовремя сдала домашнее задание. А потому что любила. Просто любила. И чем больше Женя её любила, тем больше Влада боялась, что однажды Женя скажет ей, что не любит. Такие мысли появились не беспочвенно. Громова привыкла, что любить могут только за что-то, и как бы хорошо ни было с Женей, она не могла себя переубедить. И вера в то, что если она не начнёт в скором времени что-то давать Жене взамен (что?), то та просто-напросто скажет ей идти лесом. Влада неоднократно задавалась вопросом, что такого в ней нашла Беляева. Что вот может привлечь, уж прости, Женя, взрослую женщину в студентке? С Владой-то всё было понятно. Про таких психологи говорят «в детстве мама или папа недолюбили». А Женя? Девушка знала, что та была замужем, но развелась через десять лет. Знала, что у неё были родители, с которыми были прекрасные отношения. Но вот у Беляевой к тридцати восьми (тридцать восемь ей исполнилось в марте) не было детей. Неужели этой любовью к Владе она стремилась растратить свой нереализованный материнский потенциал? Но их отношения не были похожи на какое-то извращение с отведённой для каждой ролью. У них были отношения двух взрослых людей. Да, были свои нюансы, опять-таки из-за возраста или из-за разницы в возрасте, не важно. Но никто никого «мамочкой» не называл и не требовал такого вообще. Просто так случилось, что они сошлись, полюбили друг друга. А условности в виде цифр в их паспортах — всего лишь условности. И всё же… почему Женя захотела отношений с ней, Владой? Ответа на этот вопрос не было. Самой Беляевой она как-то задавать его не решалась, чтобы не показаться излишне тревожной или навязчивой. Всё же хорошо. Хорошо же?       От тяжёлых мыслей отвлёк сигнал уведомления. Влада посмотрела на экран и улыбнулась. Писала Женя.       «Я свободна вечером. Приезжай, приготовлю тебе борщ».       Может, и правда, всё хорошо? А Влада просто устала.

***

      Квартира Жени встретила Владу запахом чего-то вкусного. Густой, домашний, с ноткой свёклы и укропа, аромат витал в воздухе. Борщ, видимо, скоро будет готов. Живо рисовался образ тихо булькающего на плите варева, и от этой картинки желудок сводило, а рот наполнялся слюной, есть хотелось с каждой секундой сильнее. Беляева улыбнулась ей, когда девушка переступила порог, скинула кеды у двери, но тут же убрала их в обувницу, и повесила рюкзак на крючок, потому что Женя не любила беспорядок. Громова была рада видеть женщину в хорошем настроении. Это дарило чувство спокойствия, и мысли о дне, полном нервов, вдруг рассеивались. Влада прошла на кухню, после того как помыла руки (вытерла руки об штаны, незаметно от Жени), и уселась за стол, подперев подбородок рукой, наблюдая за любимой женщиной. Та была одета в домашнее: свободную футболку, которую ей подарила Влада, с рисунком Драконихи из «Шрека». У Громовой была такая же, только с Ослом, и она купила их в каком-то дурацком магазине со всякой ерундой, хихикая над прилавком, когда прикладывала карту к терминалу. В моменте это показалось очень смешным, особенно когда Женя надела свою сразу, не моргнув глазом. Удивительно, что она носила её, ни разу не возмутившись. Может, она мультфильм не видела? Или видела, но игнорировала такой очевидной подкол. Влада вздохнула, откидываясь на спинку стула. Сколько они уже с Женей знакомы, а наглядеться она на неё всё не могла. Вроде человек один и тот же, но каждый раз что-то новое открывается: то прядь волос завьётся как-то иначе, то взгляд скользнёт по-другому, но всё равно это было таким родным. Женя, почувствовав на себе этот пристальный взгляд — ну, Влада и не скрывала, пялилась открыто, — повернулась от плиты, вытирая руки о кухонное полотенце. Свет от лампы над столом мягко падал на её лицо, подчёркивая мягкие скулы, лёгкие морщинки у глаз, которые вряд ли заметишь, если не будешь таращиться без конца, как сейчас. А ещё у Жени была такая улыбка… Ни у кого такой не было, Влада точно могла сказать, даже если бы обошла весь город. Она была чуть кривоватой, когда Беляева улыбалась искренне, левый уголок губ поднимался выше, и это делало всё лицо живым, настоящим. Громова заметила как-то раз эту маленькую деталь, когда они гуляли по набережной и Женя смеялась над какой-то очередной глупостью Влады. Она могла улыбаться из вежливости, и это выглядело слишком… идеально, ровно, как на той фотографии, что была размещена на сайте стоматологический клиники. А когда женщина действительно была счастлива, когда искренность лучилась из её глаз, то мягкие губы кривились, но это было ещё прекраснее, потому что Влада чаще всего получала именно эту, настоящую улыбку человека, который как будто тоже не до конца верил в своё счастье, но держался за него обеими руками.       — Ты такая красивая, — сказала Влада невзначай. Слова вылетели сами.       Щёки Жени покрылись лёгким румянцем, еле заметным, но Влада увидела, потому что знала, что такая реакция обязательно должна была последовать. Женщина села напротив, пододвинув стул с тихим скрипом. Суп был почти готов, и запах становился гуще.       — Ой, да брось ты, — голос её звучал чуть хрипловато, как и всегда, но в нём не было обычной для Жени иронии, только тепло, — скажешь тоже… Нашла момент.       — Красивая-красивая, — повторила Громова упрямо, протягивая руку через стол и переплетая пальцы. Кожа Жени была тёплой, чуть влажной.       Беляева потёрла шею. Эту привычку Влада тоже обнаружила как-то раз, когда Женя впадала в состояние задумчивости. Пальцы скользнули по коже, оставляя лёгкий след.       — Что-то случилось? — спросила девушка, сжимая ладонь сильнее, чувствуя, как собственное сердце стучит чуть быстрее от беспокойства.       — Да-а, — отмахнулась Женя, вздыхая, — мелочи. Пациент, которого я лечила на неделе, сегодня накатал жалобу. Что-то ему не понравилось. Что-то ему там свербит, болит, так и не поняла, и требует компенсацию. Идиотизм какой-то.       Влада напряглась, пальцы сжались сами. Представила, как Женя в своём кабинете, такая отчего-то маленькая, а какой-то напыщенный кретин орёт на неё, надвигаясь.       — И что тебе будет? Это серьёзно? Тебя накажут?       Женщина улыбнулась. Улыбка была ровной.       — Я всё сделала правильно, ко мне претензий быть не может. А остальное уладят в клинике. Всё хорошо, — она сжала ладонь Влады в ответ, погладив большим пальцем костяшки, — лучше расскажи, как у тебя дела? Ты сегодня какая-то… притихшая.       — Научник чокнулся, — девушка поморщилась, но мягкий взгляд Жениных глаз успокаивал, не давая разрозиться праведным гневом, — видите ли теории мало. Так а если её в целом мало, не так уж много источников… А источники! Их он вообще как только уже и не назвал — «старьёвщина», «бредовщина», «стыдоба». Сам уже ничерта не помнит, придурок. Долб… э… кхм…       — Ну-ну, — нахмурила брови женщина в притворном возмущении, но уголки губ дрогнули, — ничего, ещё немного осталось. Ты у меня умная, всё сделаешь. А преподаватель просто хочет как лучше… Работа у него такая, довести тебя до идеала.       — Да он только до самовыпила меня довести хочет! — сказала Влада, но рассмеялась. К иногда проскальзывающему чёрному юмору Влады Женя так и не привыкла.       — Брось ты такие мысли, — не очень-то весело отозвалась Беляева, но потянулась и чмокнула Владу в лоб, — ты мне живой больше нравишься, дурочка. А твои эти сины, мины… ну, не стоит это таких переживаний, хотя я понимаю, как это важно для тебя.       Влада рассмеялась ещё больше, откидываясь назад. Женя всегда умела разбавить напряжение. Вообще, в ней была вот эта природная лёгкость, как будто она плыла по жизни, не цепляясь за подводные камни. Давно, видимо, выучила фарватер. Вот у неё, как у любого человека, были свои загоны — работа, бывший муж, возраст и внешность, — но виду она не подавала. Умело маскировала их за шуткой или улыбкой, производя впечатление уверенного в себе человека. Нет, она в самом деле была такой отчасти, и Влада немного даже завидовала этакой свободе от каких-то, пусть и не всех, предрассудков. Беляева была удивительной, способной одновременно совмещать в себе ироничного, участливого и когда надо строгого, принципиального человека. Такой набор вызывал в Громовой целый ворох тёплых и нежных чувств. Это было божьей благодатью — любить и быть любимой такой женщиной.       Они ели на кухне.       — А где ты летом будешь жить? После выпуска, — спросила Женя, пододвигая к Владе корзинку с хлебом. Девушка замерла с ложкой у рта. Она молча пожала плечами и перевела тему, сказав, что суп получился вкусный.       И правда. Борщ у Жени был отменный, наваристый, с кусочками мяса и сметаной сверху, которая медленно растворялась. Готовила она его по рецепту своей бабушки, и Влада каждый раз говорила, что вкуснее борща не ела никогда, набирая на ложку гущу, чтобы отправить в рот.       — А как же мамин? — спросила как-то Беляева, которая не особо много знала о новгородском прошлом своей девушки и его особенностях, но ловила каждую кроху.       — Твой вкуснее, — только и ответила Влада, откусив хлеб и опустив взгляд в тарелку.       Женя тогда не стала настаивать, но интерес к Громовым-старшим возрастал, потому что больно мрачным тоном отзывалась о них дочь, напрягаясь каждый раз.       После ужина они переместились в гостиную. Давно собирались посмотреть вышедшую в прошлом году экранизацию одного известного русского романа, которая уже должна была выйти в сеть. Пока Громова возилась с подключением ноутбука к телевизору, рассказывала последние новости, сидя на корточках у тумбы. Рассказывала про Киру, которая уже с сентября выходит в школу учителем истории, вся такая важная. У Влады в связи с этим появились мысли, что можно было бы взять на себя репетиторство по финскому.       — Но учитель из меня выйдет хреновый, — сказала Громова, ища в интернете «бесплатно и без регистрации», тыкая пальцем в тачпад, — у меня столько терпения нет, да и объясняю я не так хорошо, наверное.       Женя, сидевшая на диване с бокалом красного вина рассмеялась, откидываясь на подушки.       — Уж прости меня, любовь моя, — в голосе снова стала сквозить привычная ирония, заставившая Владу невольно улыбнуться, повернувшись через плечо, — но это правда. Помню твои гениальные уроки… чему ты меня там пыталась научить? Базовому минимуму или как ты это назвала? Я до сих пор не совсем поняла, что ты от меня хотела…       Громова сделала обиженный вид, надув губы, и подняла глаза на собеседницу, наконец запустив фильм.       — Ты до сих пор путаешь «minä» и «sinä», — хмыкнула она, ползя по ковру к дивану, — а это, между прочим, элементарные вещи!       — Я стоматолог, а не филолог. У меня в голове только «откройте рот» и «не бойтесь». К тому же мне достаточно того, что английским я владею получше некоторых… — она бросила на девушку укорительный взгляд, — кстати, а как там твои зубы? — резко переключилась женщина, вдруг вспомнив, что Влада давно не посещала врача.       — Нормально, — пробурчала девушка, но с закрытым ртом провела языком по ряду зубов, с неудовольствием ощущая растущий кариес на заднем.       «Чё ему не сидится там спокойно», — зло подумала она.       — Надо будет тебя посмотреть, — сказала Женя серьёзно, когда Влада улеглась рядом на диване, прижимаясь боком.       — Смотри кино, доктор, — буркнула Громова, уткнувшись в женское плечо, вдыхая запах: смесь специй, вина и духов.       Женя гладила её по волосам, пальцы скользили по прядям, иногда задевая ухо. Экран мелькал сменой кадров, но в происходящее вникал только один человек. Влада, снова терзавшая себя мыслями о будущем, нахмурилась и улетела куда-то далеко: в общагу, в пустую комнату без неё, в Нижний с его серыми панельками. А потом не выдержала и сказала, совсем тихо, что Женя сначала подумала, что ей показалось.       — Мне страшно.       Не понятно было, чего именно боялась. Конкретизировать не хотелось. В эти два слова Громова пыталась вложить всё, что её тревожило: и диплом, и переезд, и что Женя однажды проснётся и поймёт, что это всё ошибка. Ох, и почему она не могла найти в себе силы прямо поговорить с женщиной о последнем. Неужели мучить себя было проще? Нет, но неизвестность пугала чуточку меньше, чем честный ответ Беляевой, что да, Влада, ты временное увлечение. И раз ты сама догадалась, то дверь сама знаешь где. Какой же бред! Хотелось дать себе затрещину, но вместо этого она просто прижалась сильнее.       Женя отвлеклась от фильма, поставила бокал на столик, немного отодвинулась и заглянула в лицо Влады, скользнув ладонью по её щеке.       — Чего ты боишься? — спросила она с таким участием, голосом мягким, как эти поглаживания, что девушка не смогла сдержать нахлынувших слёз, что уже покатились из глаз.       — Всего… всего, что будет после… — после того, как ты поймёшь, что я тебе не подхожу, но это она не озвучила, сказав лишь, — после того, как всё закончится… Я не знаю, как жить дальше.       Женя крепко прижала её к себе, обняла, её успокаивающие поглаживания по спине наоборот заставляли Владу плакать сильнее. Тихие всхлипы прятались в ткань футболки.       — Ты всё ещё будешь со мной, — прошептала Беляева, целуя девушку в её беспокойную голову, в волосы, которые пахли шампунем и чем-то ещё, свойственным только Владе, — если захочешь. Я никуда не денусь, слышишь? Мы вместе это пройдём, это просто такой этап. Ты не одна.       Влада не ответила. Закрыла глаза, уткнувшись носом в шею. Лицо всё ещё было мокрым от слёз, но внутри что-то отпустило, хоть и не полностью. Фильм шёл дальше, но они его не смотрели, просто лежали, обнявшись, в тишине гостиной, а от Жени пахло специями и вином.

***

      Тот, кто первым заявил, что понедельник — день тяжёлый, был чертовски прав. Женя вышла на работу после выходных, но отдохнувшей себя не чувствовала вообще. По дороге в клинику телефон завибрировал. Звонили с работы, голос администратора был бодрым, но с той фальшивой ноткой, которая ничего хорошего не предвещала: «Евгения Дмитриевна, как приедете, сразу к Георгию Борисовичу, пожалуйста». Такие новости, как правило, сулили только проблемы. В голове сразу всплыли воспоминания недельной давности. Не к добру всё это.       Беляева тогда пришла на работу чуть раньше обычного: утренние пробки на удивление рассосались быстро. Администратор Людмила перехватила её у кабинета, улыбаясь слишком широко.       — Евгения Дмитриевна, доброе утро! — а вот папку девушка протягивала совсем не добрую, как можно было догадаться по её глазам, — вам просили передать.       — Спасибо, Люд, — рассеянно ответила женщина, забирая папку, и скрылась в кабинете. Села за стол прямо в плаще, не раздеваясь, — руки чуть дрожали, когда открывала документы. На первом же листе: «Жалоба на Беляеву Е. Д.»       Некий Иванов Р. В. заявлял, что ему было оказано некачественное лечение корневого канала, повлёкшее повторное воспаление. Заключение зз какой-то заурядной городской поликлиники. Но Женя была уверена на сто процентов: работу выполнила идеально. Никаких нареканий быть не могло. Она нахмурилась, пытаясь вспомнить приём: мужчина лет сорока, острая боль, нерв удалён, канал почищен, пломба поставлена.       — Это какая-то ошибка, — пробормотала она себе под нос, сжимая кулаки.       Беляева решительно встала, схватила кляузу и чеканя шаг от злости пошла к главврачу. Проходя мимо стойки, остановилась, Людмила тихо окликнула:       — Всё в порядке?       — Я ничего не нарушала, — прошипела Женя, чтобы не привлекать внимание пациентов в коридоре, — он хочет денег. Это афера чистой воды.       — Евгения Дмитриевна, — с сожалением вздохнула девушка, — будьте аккуратнее, слухи такие ходят, сами знаете…       Женя кивнула, натянув улыбку через силу, и продолжила путь. Обещали разобраться.       Теперь же она снова стоит перед Георгием Борисовичем, который бесконечно перекладывает бумаги туда-сюда, как будто это имело какой-то смысл. Ситуация начинала бесить. Неопределённость давила на нервы, и Беляева решила спросить в лоб.       — Мой визит касается жалобы Иванова?       — Да, — тяжёлый вздох, он отвернулся к окну на внутренний двор, где в ряд стояли машины, одна из них серебристая «Ауди», — присаживайтесь, Евгения Дмитриевна.       — Спасибо, постою, — ответила она, выпрямляясь. Подумалось, что сидя унижение заденет сильнее, а стоя хоть какая-то иллюзия контроля над ситуацией.       — Евгения Дмитриевна, — мужчина наконец повернулся, но взгляд скользнул мимо, — вы ценный сотрудник, клиника рада… но понимаете…       — Не понимаю, — перебила она резко, — почему похоронным тоном расхваливаете. Говорите прямо, не юлите.       — Да, вы правы. Извините… — он встал, подошёл ближе к окну, — у нас не самые лёгкие времена…       — А у кого лёгкие…       — Не перебивайте… Женечка…       От фамильярности поморщилась, внутри всё сжалось.       — …вы разумная женщина, вы поймёте, я знаю. Финансовые проблемы, сокращения…       — И я первая под нож, — сказала Беляева ледяным тоном, — из-за жалобы? Но вы обещали разобраться!       — Поймите! — взмолился он, садясь за стол, доставая бланк, — проверка показала воспаление. Нам проблемы не нужны… Женечка, напишите по собственному. Вы найдёте работу, у вас всё получится. Но не здесь.       Женя замерла, поражённая. Наглость. Вопиющая наглость с двух сторон. Иванов подставил, а этот… вместо расследования просто вышвырнул её, найдя козу отпущения, чтобы заткнуть дыру в бюджете. Хорош начальник, ничего не скажешь. Внутри всё кипело: годы стажа, репутация, благодарные пациенты, — и вот так теперь с ней обходились.       — Ну, знаете, — холодно произнесла она, — это переходит границы. Я была лучшего о вас мнения.       Мужчина взглянул с сожалением, а Беляева уже брала ручку.       — Напишу… — пальцы не дрожали, лишь костяшки побелели от того, как сильно она схватила несчастный пластик, — но знайте, поступили некрасиво. Подло! И как главврач, — дата, — и как мужчина, — размашистая подпись.       — Евгения… — начал он жалостливо.       — И отрабатывать две недели не стану! — она вышла, хлопнув дверью.       — Я дам рекомендацию, — сказано в пустоту.       Женя шла по коридорам, где проработала несколько лет своей жизни. Она приветствовала коллег улыбкой, а внутри мир рушился на осколки. Её, врача с безупречной репутацией, выкинули как шавку. Из-за кретина, который решил нажиться. Злость душила, слёзы жгли глаза, но она держалась. Здесь было нельзя, не при всех.       Домой вернулась сразу, но сначала собрала вещи из кабинета в коробку, которую отправила в багажник на неопределённый срок, а потом поехала по городу, уже без пробок. По пути заскочила в магазин, взяла две бутылки хорошего красного полусладкого. В начале второго, когда солнце заливало гостиную ярким светом, только что уволенный врач Евгения Дмитриевна заливала в себя третий бокал. И никакого угрызения за дневное пьянство. Плевать, пусть. Кто её осудит?       Когда рингтон разорвал тишину, в ней была уже целая бутылка. Она увлечённо открывала вторую, пробка выскочила легко, и звонок проигнорировала. Второй. Третий. На сообщение решила ответить. Пальцы еле попадали по нужным буквам, которые стали вдруг такими маленькими. Алкоголь взял верх. Да, написать сообщение было хорошей идей, потому что объяснять, почему пьяна посреди белого дня, не хотелось.       «Ты где? У тебя же обед? Я волнуюсь».       Ухмыльнулась криво — волнуется. А как же. Влада всегда волнуется, как ребёнок, ей-Богу.       «Всё ок. Работаю».       Соврала. Зачем? Чтобы не задавала вопросы, не лезла в душу сейчас, когда сил нет даже на себя. У Влады своих проблем по горло, куда ей больше. Нет, ни к чему знать. Может, потом, когда обида на весь белый свет утихнет, когда голова прояснится. А сейчас… сейчас можно наговорить лишнего в сердцах, сорваться. Ничего страшного, если не узнает эту «незначительную» мелочь. Так правильно. Так надо.       Но внутри что-то ныло тупо, устало: от всего — от работы, которая вмиг исчезла, от лет, которые ушли на это место, от одиночества, которое вдруг навалилось тяжёлым грузом, хотя одинокой она не была. И на Владу сил вдруг не осталось. Это была не злость, не отторжение, нет. А просто… пустота. Устала. Она от всего устала. Она устала быть, чёрт возьми, сильной! Что, не человек что ли?! Хотелось зарыться в подушку и не вылезать, пока мир не перестанет крутиться так быстро. Вино горчило на языке, но она пила дальше, глядя в окно, где солнце светило так ярко.

***

      А Влада чувствовала, как что-то рушилось прямо у неё перед носом. Но гнала эти мысли прочь, потому что опять себе что-то надумала. И всё же нельзя было отрицать, что мир покосился в последние дни. Женя перестала звонить. Переписка стала сухой:              «Как дела?» — «Нормально».              «Скучаю» — «Я тоже. Занята, отвечу позже».       А ответа не было. Тишина. Влада не понимала, что происходило. Порывалась несколько раз прийти к Жене, но та не звала. А заявляться вот так вот просто… совесть не позволяла. Но что-то же надо было делать! Вот только непонятно что. Девушка осаждала себя, пытаясь отвлечься, в конце концов у неё впереди защита, столько нужно было успеть сделать. Но вмиг всё стало серым. Ничего не хотелось.       Влада сидела в общаге, вокруг коробки. Кира уже паковала книги, а Алиса плакала, листая фотографии в телефоне.              — Ты с ней поговорила? — спросила Кира.              — Она не отвечает.              — Может, она занята?       — Или я ей надоела.       Влада легла на кровать, уткнулась в подушку. В голове беспорядочно мелькали мысли. Диплом, будущее, защита, Новгород. И Женя, которая вдруг стала чужой.       А Вечером пошёл дождь. И первый майский гром разорвал небо над крышами. Влада стояла у окна, смотрела, как капли стекают по стеклу, а где-то там, вдали сверкала молния. Секунда, и снова небо становилось серым. Вот так и у неё в жизни было. Женя — всего лишь молния на её мрачном небосводе.       Телефон молчал.       Она взяла его в руки и написала:       «Женя, что происходит? Я не понимаю».       Ответ пришёл через час:       «Прости. Устала. Поговорим позже».       Влада сжала телефон, борясь с желание швырнуть его в стену.              Позже.       Она не знала, что Женя в это время лежала на расправленной кровати, смотрела бесцельно в потолок. А в трудовой книжке запись, датируемая тридцатым числом. В ту клинику она тоже устроилась тридцатого. Августа.