debita animadversion puniendum

Что же делать, когда план "А" с треском провалился под тяжестью чужой принципиальности? Когда привычные методы ведения дел и манипуляции не сработали? Когда всеми излюбленный метафоричный "кнут" стал недостаточным основанием, чтобы прогнуть человека под свою волю? Теми же вопросами задавался Осаму Дазай, инквизитор, назначенный по делу Накахары Чуи, сейчас смотрящий на лист с задокументированным допросом. Он перечитал бумаги уже, казалось, миллионы раз, выучил каждую особенность ровного каллиграфического почерка писаря, присутствующего в момент разбирательства. Даже за год работы на этой должности Осаму не приходилось сталкиваться с настолько... муторным делом. Обычно он всегда получал разрешение на получение признания путем физического и психологического насилия, либо же неверный церкви сам каялся еще до того, как инквизитор успевал рот открыть. Либо, в худшем случае, подписывал приказ о передаче виновного светскому суду, с небольшой припиской, которая на деле являлась рекомендацией церкви о смертном приговоре. Но вот дилемма – человек не признается, не выдает сообщников, при этом применение серьезных пыток запрещено, как и смертный приговор, как минимум до момента получения признания. Ситуация явно патовая. Уже догорающая свеча освещала тесную комнатку и пустой лист, где должен был, еще пару часов назад, появится вынесенный приговор. Просидев уйму времени над злощастной бумажкой, Дазай быстрыми, нервными движениями вывел надпись в середине: "Объявление периода милосердия." Период милосердия представлял собой определенных срок, отведенный виновному в ереси на признание своих ошибок. Различные ситуации требовали разной степени кардинальности решений. Кто-то все время сидел в заточении, и, зачастую, эти люди признавались под давлением простого человеческого одиночества. В четырех стенах, где из звуков лишь капли, падающие с протекающего потолка, где время теряет смысл, а общение сводится до взглядов надзирателей несколько раз за день, желание продолжать отстаивать свои убеждения падает с каждым проведенным в камере часом. В менее радикальных ситуациях человека могли обязать на принудительные работы или регулярное проведение таинств, исповедей и молитв под надзором священнослужителей. В общем – способов много. Вот только какой выбрать?.. Под выверенными движениями руки Осаму на бумаге постепенно вырисовывался текст, чуть мельче приговора в середине. Информация должна быть изложена сухо, только по делу, соблюдая все формальности. Если с "отцом" он мог обсудить свои планы на следующий месяц... так скажем, в красках, приказ в светский суд требовал безэмоциональности. "Вследствие острой надобности в признании, церковь считает недопустимой меру наказания в виде смертельного приговора до получения нужной информации. По сему, осужденному отводится время на добровольное раскаяние и последующее раскрытие других возможных виновных для искоренения ереси в высших кругах. Срок милосердия – 30 дней. По истечению срока инквизиция рассмотрит иные меры наказания." Подпись. Печать. Дазай устало откинул голову на кресло, будто с души наконец упало тяжкое бремя. Но на деле... это самое бремя еще даже не началось. Новый план еще нужно привести в исполнение. А он имел в себе множество неточностей и неизвестных, кои усложняли получение признания. Вариант со взятием под стражу инквизитор на пару с епископом отмели сразу: как минимум, настолько упертый человек не признается под давлением банального одиночества, как максимум, показания под давлением могут быть ложными, данными исключительно ради освобождения. Не то что бы осуждение невиновных людей было редкостью, но если не найти истинных неверных, неугодные церкви теории и их догматы так и будут витать в воздухе высшего света. Остается вариант так называемого наставления и проповеди. Но и тут все не будь здоров. Для оказания какого бы то ни было влияния на Накахару Чую в первую очередь очередь нужно найти первопричину его отклонения он концепции креационизма, тут варианта два: перерыть всю возможную информацию, коя имеется на его имя, либо выудить ее лично. Оба имели проблемы на корню: из всей информации о нем можно было найти разве что крупицы про семью и деятельность во взрослой жизни, будто этот человек почти все время проводил в четырех стенах. Возможно, расспрос окружавших его людей что-то и даст, но на это нужно время. ...А втереться в доверие кажется и вовсе невозможной задачей. Но попытка не пытка, правда ведь? К тому же, каждый уважающий себя инквизитор, даже такой молодой, как Осаму Дазай, буквально обязан иметь навыки манипуляции и психологического давления. Все усложняется тем фактом, что в этом случае все должно произойти максимально... аккуратно. Ошибка может иметь за собой последствия в виде полного разрушения шаткой возможности получить признание через выстраивание доверия и возвращение человека к вере. Сидящий в потемках комнаты юноша тяжело вздохнул. Свалилась же на него такая ноша... Пару часов, и приказ отправлен в светский суд. Формальности соблюдены, а это значит, что настоящие действия только начинаются. <<...>> А несколькими часами ранее допрос с пристрастием только набирал обороты. Ни сторона обвинения, ни сторона защиты, даже не думали идти на компромисс, скорее, наоборот – вступали в практически открытую конфронтацию. Еще не до конца отошедший от удара спиной о стену Чуя дернулся вперед. Цепь на ноге звякнула в ответ. Теперь уже он прожигал взглядом слишком молодого, как для инквизитора, человека. Эти "гляделки" могли бы продолжаться долго, но осуждённый первым прервал повисшее в камере молчание. Его голос чем-то походил на шипение: то ли от недавней боли, то ли от злости, скопившейся в груди, коя крайне настойчиво хотела вырваться наружу. Но самоконтролю Накахары можно было разве что позавидовать. Даже имея порой невыносимо вспыльчивый характер, в неподходящей ситуации он искуссно мог подавить свою агрессию. Чуя лишь задумчиво склонил голову набок, будто рассматривая мужчину напротив под другим углом, словно пытался разглядеть правду в холодных карих глазах. — Ох.. Действительно?, — язвительный голос прошелся эхом по тишине тюремной комнаты, — То есть, я правильно понимаю, что вы хотите найти моих, так скажем, братьев по греху, и, раз уж я все еще не без сознания, поиски ранее были безуспешны, но при этом... угрожаете мне смертным приговором? Как занимательно выходит. Чуя едва сдерживает сдавленную ухмылку. Выражение лица остается таким же серьезным и внимательным, разве что предательски ползущий вверх уголок губ выдает его легкое, абсолютно нелогичное для ситуации веселье. Осаму, в свою очередь, даже глазом не повёл, лишь пару десятков раз проклянув про себя тот день, когда вообще согласился взять дело Накахары, не узнав предварительно побольше инфомации. Чёрт бы его побрал. Этот рыжеволосый предатель не так прост, раз даже под угрозой смертной казни может выстраивать логичные причинно-следственные связи и видеть несостыковки в чужих словах. Как же раздражает. По итогу инквизитор сознательно повторил жест подсудимого, склонив голову вбок и хмыкнул. — Я лишь предлагаю разные способы решения конфликта, не более того. Церковь благосклонна к мирянам, кои сбились с истинного пути, если в их душе есть намерение покаяться, и готова принять из обратно. Ну, а с прожжёнными сектантами вести длинные разговоры бесполезно... По полу снова раздались мерные шаги, сопровождаемые рвущим хрупкую тишину эхом. Дазай также медленно, как в прошлый раз, расхаживал по комнате. — Я ведь тебе не враг. Я лишь хочу помочь сбившейся с праведного пути душе, это мой долг. Короткая заминка. Он легкомысленно добавляет, будто говоря самую будничную вещь. — А ещё мой долг присекать любую ересь на корню. Всеми возможными методами. О, Осаму явно хотел гнуть свою линию до победного, надеясь, что ему не придется самолично выуживать информацию на протяжение долгого времени. Уж слишком лениво ему было бы таскаться за Чуей по пятам, еще и выстраивать какие-то коммуникации. Бе. Но чужой, практически стальной голос, разрушил все надежды на продолжение спокойной (насколько вообще таковой может быть работа инквизитора) деятельности. — Я уже сказал все ранее. Я признаю свою вину, а что делать с этим дальше – решать вам... Он слегка поморщился, следующие слова прозвучали с более явной иронией в голосе — И Бог мне свидетель: я работаю один. Если у вас, господин инквизитор, есть доказательства обратного, я с удовольствием приму их к сведению для следующего своего ответа. Чуя был готов поклясться, что у шатена дёрнулся глаз. Сам Накахара был серьезен и невозмутим, хоть и где-то глубоко внутри него разгорелся огонёк маленькой победы. Первоначальный план инквизитора с треском провалился, улетая куда-то в тартарары. И оба уже поняли это. Взгляд карих глаз стал еще более холоден, Осаму наконец остановился, прекратив наворачивать круги по камере, и склонил голову над осуждённым. На удивление, на лице расползлась ухмылка – явно недобрая, но... многообещающая. — ...Я понял. Еще несколько секунд инквизитор пристально взглядывался в глаза Накахары, после чего, неожиданно для всех находящихся в комнате, вальяжно развернулся на носках в противоположную сторону, скрестив руки на груди. Замер. — Не думай, что я спущу тебе с рук такое отношение к священнослужителю. Мы обязательно еще поговорим. Медленные и методичные шаги. Ключ в замке камеры звонко брякнул. Шатен практически лениво обернулся через плечо, бросив напоследок не столько слова, сколько обещание, — Осаму Дазай. Лучше запомни мое имя. До встречи, Накахара Чуя. Да пребудет с тобою Бог. Не дожидаясь ответа, он с грохотом захлопнул за собой дверь, оставляя осуждённого и писаря в легком шоке и полном понимании: что-то грядёт. <<...>> Минуты за минутами тянулись неимоверно долго, растягиваясь в часы, а окружение так и оставалось тремя обшарпанными стенами с решеткой на четвертой. Чуя практически сразу потерял счет времени и сейчас даже примерно не понимал, прошло пару часов... или пару дней?.. Хоть в потолок от скуки плюй, это ничего не изменит. По скамье из неизвестной помеси каменных пород растянулось тело недавно осужденного юноши. Рыжие пряди волос, кои уже слипались на лбу от пота, свисали вниз со скамьи, как и голова Накахары, который успел повспоминать все события из жизни, пересчитать количество кирпичиков на стенке и находить по камере уйму кругов, насколько позволяли оковы. Он недовольно, слишком устало, вздохнул, смотря на стену со своего перевернутого вниз головой положения. Единственной связью с реальностью было маленькое окошко, расположенное на достаточно большой высоте, в которое пробивались лучи солнца, кое сейчас ощущалось таким далеким... При очень большом желании, в него можно было даже заглянуть. Но с этим есть две весомые проблемы. Одна из них – банальное высокое расположение. Даже встав на скамью, сантиметров этак 20 все равно не хватало. Вторая – к сожалению, никуда не пропадающая цепь на ноге. Ее длины хватало как раз, будто сантиметр в сантиметр, чтобы взглянуть в окно, но, вот незадача – тяжелая она, зараза. Впрочем, у заключенного было достаточно времени, чтобы найти способ взглянуть в это злополучное окошко. И, действительно, получилось. Чуя мог ухватиться руками за прутья на окне, если прыгнуть достаточно высоко, а дальше – хуже. Подтянуть себя к свету белому с металлическим баластом на ноге было не самой простой задачей. Но, все же, несколько раз свалившись на пол и чудом не разбив себе ничего об камень, он повис на согнутых, донельзя напряженных локтях. Протянуть так больше, в лучшем случае, пары минут, возможным не представлялось, но даже несмотря на это, вид знакомой главной площади, залитой солнцем, пробил на легкую улыбку. Даже удивительно, что камеру расположили так близко к скоплению людей. Но это уже детали. На площади сей проходили все знаковые мероприятия столицы: от ярмарок по поиску работы, объявления глашатаем последних новостей и праздников, до казней. Распятий, сожжений, эшафота... Феномен публичных казней в стране N стал чуть ли не традицией, как, впрочем, во многих европейских странах. Такие показательные мероприятия внушали горожанам страх и благоговение, будто предупреждая подумать несколько раз перед тем, как нарушить закон – что светский, что Божий. Понаблюдать за сим действием всегда собирались толпы людей, что звучит безумно жестоко. Уйма жителей столицы хотели посмотреть на "предателей закона и веры", а когда-то – даже принять участие... жуть какая. Но даже варварство может стать нормой при постоянном, многократном повторении. Когда мышцы уже не выдерживали, осужденный спрыгнул обратно, цепь отозвалась характерным звуком металла о камень. Ну, что ж, хорошего по-немногу. Он снова неудобно устроился на практически голимом камне, скучающе болтая ногами. И Бог знает, сколько еще секунд, минут или часов он так пролежал, пока с улицы не послышалась слишком нехарактерная для обычной ситуации возня. Звуки заставили Накахару выйти из скучающего транса и слегка напрячься. Солнечные лучи уже едва пробивались в камеру, тем самым оповещая о медленном наступлении вечера, а слух все также улавливал явно несвойственные улице вибрации. Постепенно шум только нарастал, голоса были слышны все отчетливее. Что-то явно происходило. И предчувствие, буквально кричащее внутри об опасности, не подвело. Чуя медленно сменил положение, снова поднявшись на ноги. Каждое движение говорило о недоверии и страхе перед чем-то, слишком нервными и одновременно медленными, будто он оттягивал неизбежный момент, они были. Подняв взгляд на окно, еще некоторое время он смотрел на лучи света, пробивающиеся в окно, которые, казалось, были слишком... дёрганными и неравномерными. Несвойственными естественному освещению. Где-то в глубинах подсознания уже зажёгся недобрый огонёк. И всё же, кокофония голосов на фоне уже изрядно капала на мозг, потому тянуть было некуда. Одним резким движением юноша подтянулся к окну, звякнув цепью. Перед взором его предстала... интересная картина. Сборище людей, обычных зевак и явно более высокопоставленных граждан, несколько горящих факелов, кои освещали уже достаточно тёмную дорогу, а также, по всей видимости, являлись источником того самого неравномерного света и... Ох. Осознание пришло, на самом деле, еще очень давно, но сейчас всё стало слишком очевидно. Чуя едва не упал от того, как дёрнулось собственное тело. В центре сего действа, на возвышении, стояло несколько человек. Один – полностью в черном, что даже лица с такого расстояния не рассмотреть, другой – в белом, и это явно какой-то священнослужитель. Накахара никогда не хотел углубляться в иерархию церкви, но так уж получилось, что из детства он подчерпнул много... знаний. Предположительно, белое мог носить диакон, но для такого мероприятия, как публичная казнь, вряд ли одним из действующих лиц назначат низший уровень, но если он служит при епископе, являясь архидиаконом, это имеет смысл. В обязанности диаконов, младших церковнослужителей, в обычные дни входило провозглашение молитвенных возгласов на таинствах и литургиях, при этом проводить их самостоятельно позволено не было. То есть, главное, что требовалось от людей на этой должности – содействие в проведении богослужений и приходских мероприятий. Что вообще такой человек забыл на, прости Господи, казни?.. Ещё и в белом... цвете, символизирующем святость и чистоту. Интересная логическая цепочка. Уже очень давно Чуя избегал наблюдения публичных казней всеми возможными и невозможными способами. Еще с момента.. смерти отца. В голове слишком четко отпечатался образ самых различных и изощренных видов... принудительного окончания жизни. Характерный запах крови, какой-то гнили, в случае сожжения – горящей плоти; возгласы беснующейся толпы с абсолютно разным содержанием: от проклятий до молитв; и, самое главное – образ человека, чье лицо перекашивает от боли, что корчится в агонии, каким бы ни был способ наказания. Повешение, сожжение, распятие, закидывание камнями, гильотина... Каждый способ по-своему чужовищен и ужасен. В случае с казнями на религиозной почве, на которые маленького рыжего мальчика в основном и водил отец, на месте проведения сего действа всегда находилось несколько церковнослужителей, и события, происходящие сейчас, очевидно, являются именно таким случаем. Из неприятных воспоминаний Накахару вырвал явно не очень позитивный крик с улицы. Нет, буквально вопль. Заключенный от неожиданности едва не грохнулся на пол. Лицо моментально стало еще напряжённей, хотя, казалось, что уже некуда. Первым, что он заметил, были странные телодвижения всей толпы, которые столпились ближе к друг другу, но совсем скоро стало понятно, что люди лишь расступаются, создавая проход. А так привлёкший внимание Чуи крик исходил именно оттуда... По длинной улице, коя простилалась практически на километр и имела репутацию местного "Пути Скорби" – дороги такой же длинны, по которому в Иерусалиме вели Христа перед распятием, двое мужчин волокли за собой неизвестного человека. Лицо закрывал мешок на голове, туго завязанный на шее, из-за чего бедняга постоянно хватался за горло, оттягивая злополучную веревку. Ситуация усугублялась тем, что за этот же мешок два неизвестных тянули приговорённого за собой, поддевая пальцами веревку и тем самым еще больше удушая его. Тонкая одежда, облепляющая мокрое от пота тело, больше походила на лохмотья, кои еще и порвались до невозможности от постоянного трения тела об камень и, возможно, произошедших ранее пыток. Собственное тело буквально остолбенело от тихого ужаса, который сковал сознание Чуи, отключая тем самым рассудок намертво. Воспоминания с новой силой хлынули в голову, пожирая все на своем пути, вгрызаясь в каждую нервную клеточку мозга. Он и сам не заметил, как уже лежал на полу. Сколько раз уже горе-заключенный мог умереть от банального удара головой о камень?.. Чудо, не иначе. Накахара прошипел от боли в спине, но сразу после быстро помотал головой, будто сбрасывая с себя и груз воспоминаний, и боль от падения. Около нескольких минут он лишь расхаживал по камере кругами, не столько ради банального успокоения бешено стучащего в груди сердца, сколько из-за того, насколько сильно руки свело в районе локтей от сильного напряжения. Разогнуть руки оказалось совершенно нелёгкой задачей, потребовавшей времени и десяти намотанных по комнате кругов. Положение усугублялось кокофонией самых ненавистных для Чуи звуков с площади, которые даже и не думали подстраиваться под временную физическую слабость одного из наблюдателей сего действа. Но всё же, услышав начало... предсмертной речи... на все ещё пульсирующие от напряжения мышцы стало абсолютно плевать. Одним быстрым движением заключенный подскочил на ноги и чуть ли не с разбегу вернул себе положение в ряду остальных зрителей, просто... чуть менее удобное. Он, будто заворожённый, смотрел в центр площади, где уже стоял приговорённый к казни мужчина, с тем же мешком на голове. Священнослужитель, облачённый в белое, говорил что-то низким, нарочито медленным голосом, вероятнее всего – приговор. Но и так опутанное воспоминаниями и опасениями сознание Накахары не могло уловить смысл слов, к тому же, расстояние совсем не помогало в этом. Пару секунд и... всё стихло. Буквально на мгновение. Двое мужчин, тех самых, что тащили бедолагу, толкнули того в спину. Перед ним стояли небольшие, буквально пол метра в высоту, деревянные ступеньки. И, такой банальный, знакомый, любимый всеми эшафот. Петля над головой осужденного чуть колебалась от ветра, будто поддразнивая. Чуя нервно сглотнул, сам не понимая, зачем смотрит за этим, тем более, находясь, прости Господи, под религиозным разбирательством. Но оторвать взгляд показалось невыполнимой задачей. Задуматься даже на секунду не получилось, осужденный в центре площади уже медленно, очевидно оттягивая неизбежное, поднимался выше. Первая ступенька, вторая.. и, после еще одного крайне мотивационного удара в спину, третья. размашистым шагом один из мужчин в черном облачении в два шага оказался позади него. Пламя факелов, освещавших уже темнеющую площадь, затрепыхалось чуть сильнее, будто даже ветер перенял напряжение окружающих. Тем временем, злополучная петля уже покоилась на шее приговорённого, что держался за веревку такой мертвой хваткой, что даже с такого расстояния можно было буквально почувствовать его всепоглощающее отчаяние. Едва удерживающий свое тело в висящем положение у окна Чуя дрожал чуть ли не конвульсиями – неосознанными резкими движениями, самопроизвольным сокращением мышц и ужасной пульсацией где-то в районе висков. ...Всего пару секунд. Пару секунд напряженный до предела юноша жмурился от боли, стиснув зубы, но, вновь подняв взгляд, он понял, что пропустил самый, как бы выразились люди со сломанными моральными ориентирами, интересный момент таких показательных процессов. Бедняга с тем же мешком на голове уже не стоял, а висел в петле. Завис в воздухе, также сжимая руками веревку на шее и хаотично дёргая ногами, будто подсознательно пытаясь найти опору. Хоть на что-то. Физическую опору, раз государство не смогло предоставить нравственную и социальную. Но ни той, ни другой, ни этой – не было, как ни крути. Но что пугало больше всего... поразительная тишина. Люди, столпившиеся вокруг, тихо переговаривались о чем-то, но основные участники публичного процесса сохраняли, в прямом смысле, гробовое молчание. Даже тот самый обречённый мужчина, что сейчас извивался в петле эшафота, судорожно хватаясь за изначально провальные шансы сохранить себе жизнь, молчал, либо же, издавал звуки так тихо, что с расстояния Чуя не мог уловить ничего, кроме тишины. И, по прошествии пары минут, когда уже безжизненное тело скривилось в последней нервной судороге, Накахару будто током ударило. Словно он только сейчас осознал, свидетелем чего стал – очередного акта публичного, показательного издевательства, сопровождающегося нарочитой помпезностью и пафосом, от которых к горлу еще больше подкатывал ком. Перед тем, как вспотевшие от ладоней прутья предательски выскользнули из рук, взору предстал короткий "эпилог" жестокого акта насилия: в безвольно болтающееся на эшафоте, уже умерщвлённое тело, откуда-то из толпы, прилетел камень, врезаясь четко в голову, скрытую мешком. И слава богу, что скрытую. А последним, что услышал Чуя перед тем, как отключиться после менее удачного, чем в прошлый раз, падения, был гогот улюлюкающей чёткому броску толпы...