debita animadversion puniendum

— Да будет Господь в сердце твоём, чтобы искренне покаяться к грехах своих с момента последней исповеди... Тусклый луч солнечного света пробивался сквозь маленькое окно молитвенной комнаты. Пожилой мужчина в чёрном одеянии остранённо глядел вниз, лишь изредка моргая. Сухая рука аккуратно, с нарочитым спокойствием опустилась на рыжую макушку юноши, что сидел на коленях, склонив голову. — Моя последняя исповедь была неделю назад. С момента того мои грехи таковы... События детства и отрочества осели в голове Чуи слишком четко, практически намертво. Воспоминания и боль того времени не скроешь даже семью печатями. Гнилостный запах крови и пота, саднящие от постоянных покаяний и молитв колени, расшибленный земными поклонами лоб и проблемы с дыханием по сей день заставляли вздрогнуть от ужаса. Слепая вера в небесного Отца все 25 лет жизни Накахары только отнимала его жизненные силы. Он никогда не верил в бредни о том, что через страдание рождается искупление и прощение Богом, которые транслировала церковь. Разве будет милостивый отец заставлять своих детей мучиться всю земную жизнь? Будет настолько несправедлив, что окружит тебя людьми, которые относятся к тебе или с презрением, или с равнодушием и холодом, леденящим душу? Что ж, если Бог действительно настолько жесток, Отец Чуи явно вдохновлялся им... — Дважды я был груб со своим духовным учителем, оскорбив своим поведением его достоинство; несколько раз ошибался в молитве пресвятой Деве Марии и скрыл грех своего младшего брата от отца... В комнате повисла звенящая тишина, изредка прерываемая щебетанием птиц за окном. Священнослужитель медленно убрал ладонь с головы юноши, отойдя на шаг. Крест на груди глухо звякнул. — Скажи мне, в чем он виновен, мальчик?.. Тачихара был младше Накахары на два года. Внешность его была больше похожа на отцовскую: темно-коричневые волосы лишь слегка отдавали рыжим, в то время как Чуя был копией своей матери: в небесного цвета глазах также ярко отражались звезды, в рыжих волосах также красиво переливались солнечные лучи, и, к сожалению, юноша был такого же низкого роста... Как и гласили заповедии Божии, Чуя искренне любил своего брата, старался помочь ему в любой ситуации. Когда тот плакал от бессилия и отчаяния, когда дрожал под давлением тирании отца, и даже когда срывал свою злость на так ненавистного им обоим Господа. Тачихара был единственным человеком, который по-настоящему мог понять боль Чуи... к сожалению, потому что прочувствовал ее на своей шкуре в той же степени. Даже к настоящему моменту, когда они оба уже подросли и стали намного осмысленнее, Накахара все еще видел в нем беззащитного ребенка, который нуждается в помощи, забывая о том... что он сам был таким же обделенным жестокой судьбой ребенком. Юноша привык игнорировать свою боль, прикрывать нежелание продолжать влачить своё жалкое существование потребностью в заботе о младшем брате. Когда ему приходилось лицезреть показательные издевательства отца над Тачихарой, Чуя ощущал, что это его собственный грех. Его величайшая вина, куда тяжелее ошибок в молитвах или грубости со старшими. Клеймо до конца бытия его. — Несколько дней назад он подошел ко мне, он плакал от усталости, говоря мне, что больше не может работать и не чувствует рук. Тогда в нашем местном храме был праздник, отец наказал нам помогать с торжеством. По лбу скатилась одинокая капля пота. Чуя едва заметно вздрогнул от желания поднять голову выше. Его воля даже к 15 годам буквально каторжной жизни оставалась непоколебима. Он просто не мог терпеть кромешную несправедливость, царившую в церкви и Отчем доме. Но все же тело осталось неподвижным, только кулаки на ткани штанов сжались сильнее. — Я умолчал об этом, сделав работу за него. Отец все еще не знает о произошедшем... Тишину комнаты прервал тяжелый, протяжный вздох. Священнослужитель молчал, но всем нутром Чуя ощущал на себе сверлящий, пронзительный взгляд. Молчание – самый ужасающий звук, который он когда-либо слышал. Затишье перед бурей. Перед пощечиной, перед тирадой осуждения... перед болью. В нынешнем случае – перед неутишительным заключением. Низкий голос, звучавший подобно приговору (хотя, почему "подобно"?), прозвучал над головой: — Я услышал тебя. Твоя епитимия до следующего покаяния будет таковой... Епитимия представляет собой действие, которое человек должен совершить после исповеди, покаяния в грехах, чтобы загладить вину перед Богом. Она налагается ради блага кающегося и соотносится с тяжестью проступка. Независимо от характера покаяния, будь то тяжелый проступок или маленькое пригрешение, священнослужитель назначит какую-либо меру искупления грехов. Церковь верует, что дополнительным количеством молитв, что является самой распространенной мерой покаяния, или другими видами епитимии, человек, помимо того, что загладит вину перед Господом, осознает все последствия своих действий и в следующий раз дважды подумает перед повторением ранее наказуемого поступка. Но если бы Чуя еще сотню раз увидел слезы брата в тот день, его трясущиеся руки, услышал дрожащий голос – все сто раз без раздумий поступил также. — Тридцать земных поклонов, каждый день дополнительно к остальным по две молитвы покаяния, на твой выбор... Ого, выбор... Что-то новенькое. — А также, самое главное. Обязательно признай свою вину перед отцом. Чую аж передёрнуло. Эта фраза была такой ожидаемой, но такой... Нежеланной, что мозг блокировал само появление подобной мысли. Он мог поклясться, что даже воздух в комнате стал тяжелее. — Четвертая заповедь гласит: "Шесть дней работай, да делай дела свои — седьмой Господу Богу твоему". Труд порождает твердую волю, а также выражает уважение Законам Божьим. Чем тяжелее, тем больше Отче вознаградит тебя после. Скрывать нарушение заповеди – такой же грех на душу. По комнате разнеслось эхо хлопка – священнослужитель закрыл пенитенциал. Эта книга – практически инструкция, в которой перечислялись грехи и форма покаяния за них. Чуя остался неподвижен. В воображении в секунду пронеслась возможная сцена: взмах бича, хлесткий звук хлыста о кожу, кокофония крика отца и чужих, точнее, до боли родных, слёз... а самое главное – взгляд Тачихары на старшего брата в этот момент. Чудовищная картина в голове заставила поёжится. Разумеется, этот трижды проклятый способ злосчастного "искупления вины" так и не был реализован. Не услышав ответа от кающегося, мужчина и бровью не повел, лишь отложил пенитенциал в сторону. По помещению раздались мерные, спокойные шаги. Подойдя ближе, он только тяжело вздохнул. — Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Святого Духа для прощения грехов посредством церкви пусть дарует тебе благословение и мир. Я отпускаю тебе грехи во имя Отца, Сына и Святого духа. Иди с миром. Шаблонная фраза, которой уже уйму лет заканчивается каждая исповедь. Такая же шаблонная форма покаяния и та же темная комната, через которую едва пробивается луч солнца, будто дразня тонкой ниточкой надежды на эфемерное светлое будущее. Юноша наконец поднял голову, окинув взглядом священника. Нарочито медленно моргнул, после чего последовал короткий кивок. — Помилуй меня, Господи Иисусе Христе, Сыне божий, прости грехи мои, да будут искуплены они в полной мере. — Аминь. Ответ – такая же шаблонная, заученная многолетним опытом, фраза. Не говоря ни слова, мужчина развернулся, отходя чуть вдаль комнаты, тем самым дав понять юноше, что исповедь окончена. С тем же молчанием вместо ответа, Чуя поднялся на ноги, после чего беззвучно покинул злополучную комнату покаяния, оставляя после себя лишь тишину и напряжение, витающее в воздухе. <<...>> Описать происхождение Чуи в двух словах, кажется – непосильная задача. Род Накахары брал свои корни из дворянства, но поколения стремительно менялись, "голубая" кровь смешивалась с крестьянско-бордовой, а положение в обществе постепенно ухудшалось. Чисто номинально его отец все еще состоял в дворянстве, но окружающие воспринимали его не более, чем объект для обсуждения за трапезой и, в случае чего, рабочую силу. — Ох, господин Накахара, вы так выручите нас, если согласитесь помочь с доставкой товара!.. Миловидная на первый взгляд девушка игриво усмехнулась, чуть прикрывая рот рукой. Но <...> знал, что в случае чего особа не будет подбирать слова, даже несмотря на то, что она такая хрупкая на вид. Окружающие давно воспринимали его род грязным. Уже три поколения, так уж вышло, мужчины выбирали себе в жены "бескровных": женщин или служащих дворцу и церкви, или вовсе крестьянок, кои видели в своей жизни лишь физический труд. И все же, эти три поколения объединяло одно: браки не распались по собственной воле. Это решающе важное уточнение. Расторжение брака порицаемо в сотни раз больше, чем сам факт венчания на небесах с безродной особой. Многие семьи, включая высокого статуса дворян, жили друг с другом, серипя зубами. В доме, за ширмой благородства, могло процветать насилие, и моральное, и физическое. Но род Накахары выделялся на фоне этого. — Разумеется. Я разберусь, окажу вам милость. Девушка хмыкнула с легким оттенком недовольства. Она не поняла, трактовать слова стоящего напротив мужчины как простое согласие, или как иронию, но совесть посоветовала промолчать. На лице едва заметно отразилась натянутая улыбка. — Премного благодарю вас. Сообщите, как все будет готово. Разговор окончен, но внутри <...> вновь закипает тягучая, вяжущая злоба, растекающаяся ядом по венам. Сколько лет он терпит такое потребительское отношение к себе? Все прекрасно понимают, что он знает о насмешках с их стороны. Но все равно продолжает помогать, проклиная своих потомков, что связались с грязными, опорочили род. А терпеть ему. Терпение... Какое прелестное слово. Слово, звучащее, как приговор под ширмой мудрости. Слово, ломающее сотни жизней и оставляющее шрамы на душе. Но бороться с собственной слабовольностью, идти против установленного порядке... Цель оправдывает средства? Может быть. Но перестать игнорировать эти самые средства было выше его сил. Говорят, что жерты несправедливого отношения к себе имеют два типа защитной реакции. Это ужасная крамола, делящая мир на черное и белое, рассматривающая ситуацию узко и примитивно, но для простоты понимания, пожалуй, возьмем ее за константу. Первый тип постарается сделать все от себя зависящее, чтобы люди вокруг, близкие и любимые, никогда не пережили его собственный опыт. Не были затравлены, подавлены или пережили любого рода насилие. Второй же... отыграется на слабом. Спустит скопившуюся в душе боль на того, кто не сможет ничего противопоставить агрессору. Обе модели поведения являются ответом на несправедливость и жестокость бытия, но от конкретного человека зависит, продолжится ли этот круговорот ненависти и боли. Что ж, раз это константа... Чуя с легкостью мог понять, нет, прочувствовать выбор отца. Тот никогда не делился своей болью напрямую, ни с детьми, ни с женой, подавляя мысли о собственном положении в обществе вспышками агрессии в своем маленьком обществе, полностью подконтрольном ему. Конечно, намного проще пойти легким путём. Путём подавления воли слабого, человека, находящегося в изначально уязвимой позиции. Осознавал ли он непомерную тяжесть своего греха? Возможно. Бог стал высшей точкой благости для <...>. Тонкой ниточкой надежды на будущее. В земной жизни не оценили по заслугам? Молись и веруй, чтобы на небесах обрести счастье. Дальнейшее будущее кажется беспросветным? Соблюдай заповеди Божьи, чтобы желанное будущее наступило после физической смерти. Абсурд? Ох, в этом состоит вся религиозная концепция, мой друг. Грёзы о мирской жизни под рукой Господа Бога постепенно затмевали разум все сильнее. С каждым годом он становился все более помешанным. Собственная семья, изначально являвшаяся лишь баластом, отошла со второго плана на третий. Отец стал скорее надзирателем, что следил за исполнением религиозного долга своих детей. Это даже не второй план, а третий, после верования и страданий от несправедливости в свою сторону. Он не мог допустить, чтобы отпрыски, в коих течет его кровь, были недостаточно набожными, точнее, как он думал, благоговеющими перед божественной силой. И посему, недостаточное проявление пресловутого благоговения... имело сокрушительно негативные последствия. <<...>> Взмах. Удар. Оглушительное эхо прошлось волной по комнате. Вечер медленно сменял день. Время шло, а облегчение все никак не сменяло кошмар. Пламя одиноко догорающей свечи едва дергалось от чужих движений. Четких, выверенных, безаппеляционных. Его движений. Комната такая же чертовски маленькая, тесная, буквально гниющая в памяти Чуи. Стены не просто давят, они запирают персональный кошмар в пределах дай бог десятка квадратных метров. Он знает – спасения нет. Ни бог, ни апостол не сможет защитить сидящего под столом рыжего мальчика от самого родного и самого чужого человека одновременно. Даже к нынешним 25 годам Накахара рефлекторно закрывается рукой, если кто-то производит слишком резкое движение. Ни смерть отца, ни взросление не способны искоренить то, что впечаталось на подкорке сознания. Навсегда. Любые вопросы касательно справедливости теории креационизма присекались на корню. Медленно, через боль, пот и кровь. Так и сейчас... Детям свойственно познавать мир, задавать вопросы и интересоваться жизнью. Кому же задает вопросы неокрепший пытливый ум? Разумеется, родителям. Но что делать в случае, если родитель не то что не отвечает на твои вопросы, а резко порицает твою заинтересованность путем психологического и физического насилия? Логичный вариант – закрыться и перестать пытаться найти ответы. Но Чуя был слишком жаден до справедливости, истины, которую его отец так пытался игнорировать. Ситуация сейчас – неутешительные последствия. — Как в твоей голове вообще могла возникнуть подобная мысль?! Удар. Тонкий бич со свистом рассёк воздух. Мальчик только всхлипнул. — Все человечество греховно. Мы рождаемся виновными перед Богом из-за слабой воли перед соблазнами первых людей – Адама и Евы. А ты, сопляк... Божественная концепция гласит о великой вине каждого человека перед небесным Отцом за грехи. Пресловутый запретный плод стал камнем преткновения всех существующих людей. Этот мысленно трижды проклятый Чуей первородный грех всегда казался неимоверным бредом, даже в голове того десятилетнего мальчика. Миллионы человек виновны из-за событий, произошедших (или вовсе не произошедших) тысячелетия назад?.. Почему столько поколений должны искупать чужие грехи? У Бога вообще есть хоть малейшее понимание, что такое "справедливость" и "совесть"? Вопрос риторический. Сжав ладони в кулаки, <...> раздраженно выдохнул сквозь стиснутые зубы, будто подавляя желание разорвать собственного сына на части. Орудие наказания чуть дернулось в дрожащей от злости руки. — Вместо того, чтобы всеми силами искупить великий грех, говоришь, что это несправедливо?.. Удар. Сильнее прежнего. Хлыст прилетел по запястью руки, уже изрядно покрасневшей, а где-то даже посиневшей. Мальчик сильнее вжался в стену, подавляя собственную агрессию и желание кричать от боли и несправедливости происходящего. — Раз ты настолько умалишенный, что не понимаешь сам, просто прими, как факт... Отец одним движением схватил сына за руку, которой он закрывал лицо, рывком выдернув из-под стола. Чуя болезненно прошипел, ударившись головой о край. От быстрой смены положения и боли в глазах потемнело, он чудом удержался на ногах. Его родитель вплотную притянул мальчика к себе. Чужое горячее, гнилостное дыхание обдало лицо. — Я не позволю своему сыну, в котором течет моя кровь, даже мысленно ставить под сомнения всевездесущность Господа моего. Я настигну твою дурную голову, где бы ты ни был, и ты сотню раз пожалеешь о своих сомнениях. С той же резкостью в движениях отец оттолкнул мальчика от себя. В этот раз Чуя не удержался на ногах. В глазах все еще плыло, так, что даже боль от приземления на деревянный пол ощущалась притуплённо. Зато вот слова отпечатались даже слишком четко. По сей день от чужого голоса в голове передёргивает. "Я настигну твою дурную голову, где бы ты ни был..." <<...>> Середина 18 столетия. Темные тучи заволокли столицу страны N, закрывая собой солнце. Темный вечер не сулил ничего хорошего, будто даже погода объявила траур. В стенах темного, едва освещенного несколькими свечами посместья, кое находится в небольшом отдалении от основной части дворянских усадеб, кто-то едва слышно всхлипывает. Молодая девушка небольшой комплекции с силой сжимает ярко-рыжие волосы. Кажется, стоит приложить чуть больше силы, и пряди можно вырвать. Стены ванной комнаты, коя такая же темная, как все поместье, давят на разум, сжимают пространство до катастрофически мизерных размеров. Она опирается спиной о стену, поджав к себе колени. Тишину разбавляют лишь тихие всхлипы. Всё тело ужасно ломит, по коже, будто гнилостные насекомые, расползаются посиневшие следы чужих пальцев. Мысли несчастной девушки бесконечно возвращаются к одному и тому же событию, что изменило ее будущее навсегда, перевернув жизнь с ног на голову... Вспоминая события того времени, каждого участника происходящего мысленно передергивало. Одна простая встреча поменяла судьбу сразу нескольких людей. А началось все с низменного желания одной девушки обеспечить себе минимальную финансовую стабильность, насколько вообще это было возможно, будучи женщиной в мире процветающего патриархата, приправленного религиозными догматами. И, шуткой злой судьбы, ей "посчастливилось" оказаться в упомянутом ранее доме, коий стал камнем преткновения всей оставшейся жизни. Спрашивается, как же простой люд искал работу в такое время? Все до боли банально и просто: ярмарки найма, где собирались потенциальные работодатели и исполнители. В один из таких дней, угрюмого вида мужчина выгуливал свои тяжелые мысли в центре столицы. Целью сего бессмысленного скитания было лишь желание отвлечься от вгрызающихся в голову переживаний. Но... один взгляд изменил всё. Рядом с каменной стеной стояла девушка, чьи глаза опасливо бегали по окружению, будто все вокруг – потенциальные враги. Внимание <...> привлекли ее вьющиеся, яркие волосы, в которых переливался небесный свет. Выглядела она, как что-то внеземное, божественное. Как бы не старался, он не мог отвести взгляд, пялясь на незнакомку. В один момент... ее взгляд остановился на нем. Внутри будто бы рассыпался карточный домик. Девушка выглядела едва ли удивленной, но... улыбнулась. Она. Ему. До этого такая испуганная и потерянная. Банальная вежливость? Вероятней всего. Но он так не думал. В этот момент в сознании <...> намертво отпечаталось понимание, что теперь... все изменится. — Добрый день. Разрешите поинтересоваться, что привело вас сюда? Он легко, будто боясь сломать, коснулся плеча девушки, что коротко вздрогнула, оборачиваясь. Пронзительный взгляд ее голубых глаз заставил вздрогнуть уже <...>. Даже голос ее звучал слишком... идеально нежно. — Ох.. Здравствуйте. Как и многие, я ищу работу. И... она вновь лучезарно улыбнулась. И улыбка эта слишком четко отпечаталась в чужой памяти. Особенно, с учетом того, что совсем скоро эта улыбка погасла навсегда. Мужчина просто не мог не воспользоваться ситуацией. Его род никогда не был чересчур богатым, но одну домработницу бюджет вполне мог потянуть. Тем более... такую. Что ж, <...> никогда не отличался решительностью. Он долго, мучительно и медленно копил всю боль и агрессию в душе, кои моментами выливались в эмоциональные всплески катастрофических масштабов. Уже пару недель случайно повстречавшаяся ему девушка каждый день приходила в чужое жилище, выполняя самые базовые обязанности, на которые хозяину дома было наплевать с высокой колокольни. Каждый день он невзначай бросал на нее короткие взгляды, заводил разговоры, которые она не особо умела поддерживать. Но одна ее улыбка была достаточно удовлетворительным ответом. Помешательство росло все сильнее. Теперь рыжеволосая девушка стала буквально персональным Богом для <...>. Вторая заповедь гласит о том, что греховно создавать себе кумиров – идолов. Но сейчас... Гори оно все синим пламенем. Она была единственным человеком, что всегда улыбался ему, невзирая ни на что. В сознании мужчины это было робким проявлением взаимности, на которую он так надеялся. На деле... кто знает? Чувства буквально разрывали и так измученную душу, не позволяли нормально спать и думать о чем-то другом. И в один день... Тот самый эмоциональный всплеск, влекущий катастрофические последствия, все же вырвался наружу.