В яранге горит огонь

Было ли что-то более благостное в тихой, однообразной жизни любой юной омеги их небольшого стойбища, чем этот сладостный, долгожданный и волнительный период сватовства? Едва слова благословения слетали с сухих губ родителей, начинался период бурных ухаживаний. Альфе полагалось задарить свою пару всем самым лучшим, что он только может достать, купить, смастерить. Редкая дичь, дорогие ткани, заморские побрякушки, соболиные меха – словом, всё, что только может доказать серьёзность намерений будущего главы семьи и вызвать улыбку на нежном омежьем лице. До свадьбы, по всем строгим обычаям, полагалось ждать ещё месяц, и до тех пор каждый день будущей пары был словно выткан из серебряно-золотых нитей счастливого ожидания, разбавленного короткими, мимолётными встречами, передачей нескончаемых подарков и молчаливых разговоров одними глазами, лишь изредка сопровождаемыми парой-другой смущённых, ласковых слов, да целомудренных прикосновений. Пара Кацуки и Изуку не стала исключением. Не было ни дня, чтобы Мидория вернулся вечером в ярангу без какой-нибудь обновки, казавшейся настолько шикарной, что было как-то даже неловко вносить такую вещь в их скромную обитель. Омега только и мог, что, сконфуженно краснея, передавать дары в руки матери, не привыкший к дорогим вещам, а Инко наоборот – восторженно вокруг новоприобретений хлопотала, как истинная хозяйка. Полог и нежилая часть их дома всё больше и больше захламлялись самыми разными вещами, от которых отказаться было нельзя, да и честно говоря, не хотелось. По правде сказать, Изуку никогда не думал о своём замужестве всерьёз, позволяя себе лишь редкие, эфирно-прозрачные мечты о несбыточном будущем, и то, что это действительно должно скоро произойти, никак не укладывалось в его кудрявой голове. Так что парень предпочитал об этом особенно не задумываться… настолько, насколько у него получалось, ведь этому активно препятствовали бесконечные ряды обновок, расставленные тут и там, и блаженно улыбающееся лицо матери, частенько обранивавшей по одинокой слезинке, непонятно, то ли от счастья за своё дитя, то ли от горя из-за скорого расставания с ним. Младший омега как будто бы отдал родительнице обязанность переживать о приближающемся бракосочетании и погрузился в своё ремесло с утроенной силой, пряча между блеянием молодых ягнят что-то очень горячее и подозрительно быстро бьющееся, что-то что должно было быть его сердцем, но очевидно больше им не являлось, переплавившись в пугающую субстанцию, сотрясающую рёбра. Бакуго же был доволен ситуацией более чем полностью. Покрасоваться он любил, а если делать это не перед кем-то там, а перед своей будущей парой, так это вообще милое дело. Он задирал свой острый нос выше обычного, ходил по стойбищу бесконечно гордый и счастливый, и довольство его переливалось через край так сильно, что даже иногда отражалось на хмуром лице тонкой полуулыбкой. Ханики, чувствуя хозяйское счастье, тоже более приветливо помахивал хвостом при ходьбе, однако дружелюбия местным жителям это не добавило. Но о них вряд ли хоть кто-то из брачующейся пары думал. У Кацуки в голове ежедневно был только один вопрос – какая ещё вещица достаточно хороша, чтобы удостоиться чести быть подаренной его прекрасной омеге? А Изуку же старательно делал вид, что овцы – это все что его занимает, хотя на самом деле тоже лихорадочно пытался осмыслить всё произошедшее, происходящее, и, самое ужасное, то, что будет впереди. Но он так и не пришёл ни к какому удовлетворительному выводу, а дни все бежали, неумолимые, сопровождаемые тоннами подарков, и не один Месяц вскрытия рек не проходил для него так скоро, как этот. *** Стоило последним нерасторопным ягнятам в очередное тихое утро покинуть загон, за спиной напряжённого, как струна, Изуку раздался громкий, уверенный голос Бакуго. Тот снова пришёл с дарами, и омега медленно развернулся к нему лицом, смотря на жениха с мягкой улыбкой. Жених… такое слово, как будто бы безмерно от него далёкое, но теперь не эфемерное, а самое настоящее, воплощённое в уверенно улыбавшемся альфе, оно глядело на него прямо и задорно. — Думаю, ты слишком много даришь мне… — Этого недостаточно. Даров должно быть столько, насколько высоко альфа ценит свою пару. Я дал тебе ещё слишком мало. – возразил он, выуживая из кармана шубы новый подарок. Мидория, краснея от слов охотника, принял его. Это был серебряный гребень – хитро расписанный, с тонкими, частыми зубцами, он выглядел дороже, чем всё имущество семьи Мидория вместе взятое. Как будто бы соглашаясь с омегой, гребень действительно не подходил пастуху – он никогда не смог бы прочесать свои космы такими частыми зубчиками, разве что передарить его любимой матери, чьи тонкие прямые волосы больше для этого годились. Изуку поджал губы, стараясь не выдавать свою грусть, и поблагодарил охотника сердечно. — Спасибо тебе огромное... но всё же это как-то слишком уж дорого, я того не стою, – замялся парень, убирая подарок в сумку поглубже, чтобы не потерять, и провозился с этим нарочито долго, лишь бы не поднимать глаза и не смотреть на такого непростительно прекрасного альфу – слишком хорошего для него. — Цыц, это просто дешёвки, недостойные твоего внимания. Поистине дорогим будет ожерелье, – отрезал Кацуки, мечтательно суживая глаза при упоминании ритуального украшения, которыми обмениваются пары их племени во время свадебного обряда. Изуку простонал, прикрывая лицо руками, и грубая вязка рукавиц процарапала мелкие бороздки на его щеках. Страшно было представить, каким дорогим будет брачное ожерелье, если сам Бакуго считает его таковым, а все те баснословные подарки, которыми полнилось жилище пастуха, не имели для альфы никакой ценности. Мидория готов был уже умереть от неловкости и поспешил покинуть вгонявшего его в краску стыда жениха. Он поклонился низко, снова благодаря того за подарки, и торопливо запрыгнул на Иргэ. Тот с готовностью понёс его в сторону пастбища, а послушная отара зацокала следом, оставляя усмехающегося охотника и его зверя возле раскрытой калитки. Слова жениха об ожерелье не выходили из головы омеги весь оставшийся день. Это был поистине красивый ритуал, завершающий период ухаживаний – брачующиеся сами изготавливают простые, но крепкие украшения, которыми должны обменяться на свадьбе. Толстые ленты ожерелья символизировали прочную связь, которая сольёт их души воедино, чтобы даже после смерти Хуэки не смог разъединить пару. В центре ожерелья крепился камень, обычно овальный или же круглый, ложащийся ровно во впадинку между ключицами. Молодые старались подобрать самый дорогой камень, который могут себе позволить, чтобы красота его выразила уважение одного супруга к другому. Семья Бакуго была очень богата, и одновременно с этим никто в стойбище не мог упрекнуть их в скупости, ведь они обрели свое состояние не обделением других, исправно пополняя общак и раздавая блага беднякам, а упорным трудом и немалым своим мастерством. Кацуки может купить для ожерелья Изуку любой драгоценный камень, хоть цельный изумруд размером с большой орех, а что же Мидория? Что может он? Бедняки, вроде него, нередко заменяли камень в украшении на выточенный из деревяшек образец с различными гравюрами, оберегами и сакральными знаками, призванными оградить будущую пару от невзгод в и так нелегкой их жизни. Но то были пары бедняков, роднящихся друг с другом. Как можно было хотя бы вообразить статного, знатного, почти божественно красивого Кацуки Бакуго с какой-то жалкой деревяшкой на шее. Нет, Изуку решительно не мог так оскорбить высокого своего жениха. Но что же ему тогда делать? Даже если они с матушкой соскребут по уголкам жилища все свои сбережения, этих средств едва ли хватит на самый простой полудрагоценный камушек некрупного размера, и даже он будет выглядеть убого, уступая в красоте алым глазам альфы. Но ничего другого, однако, не оставалось, и Изуку вздохнул, примиряясь со своей судьбой. Собственная немощность, бедность и низость, которая не волновала его до того, теперь ощущалась слишком болезненно-остро из-за постоянного нахождения рядом с Бакуго. *** Изуку боязливо ходил между неровными рядами торговцев на небольшом рынке их стойбища, предусмотрительно оставив неповоротливого Иргэ в доме чудовищными усилиями (дал ему умопомрачительно много лакомств и убежал подальше от яранги, пока тот не понял, ведь слаборазвитое обоняние не позволяло ему выследить хозяина по запаху). Парень сжимал под полой шубы маленький мешочек накоплений, которые передала ему матушка – это были все деньги, которые их скромная семья могла потратить на ожерелье. Мидория лавировал между соплеменниками, высматривая среди торговцев нужных ему, промышлявших драгоценными камнями. Сейчас, когда весна подходила к концу, многие пары планировали пожениться, и оттого дельцы катались как сыр в масле – отбоя не было от желающих купить украшения получше, как для ожерелья, так и просто в дар омегам. Вокруг лотков некоторых торговцев собиралась толпа из желающих, споривших за один и тот же камень, но то, что видел краем глаза на этих лотках Изуку, было явно ему не по карману, хотя безусловно куда лучше подошло бы Кацуки. И вот наконец омега нашёл то, что искал – одинокий торговец стоял, держа на весу свой лоток, для надежности крепящийся широкими ремнями к плечам, и перетаптывался с ноги на ногу, чтобы не закоченеть. Покупателей было маловато, потому как этот пожилой мужчина продавал более дешевые изделия: крохотные полудрагоценные камешки, уценённые из-за дефектов камни, бывшие дорогими, или вовсе безделушки, навроде цветных стёклышек; словом, всё, чем люди бедные заменяли драгоценности. Изуку оглядел эти «богатства» с тоской, мысленно уже прося у Бакуго прощения за такое жалкое ожерелье, которое он ему преподнесёт, как вдруг его взгляд зацепился за довольно крупный янтарь без видимых изъянов. — Можно посмотреть? – попросил он, указывая на нужный камень. — Вот, возьми, малыш, – доброжелательно протянул ему янтарь торговец. В его словах не было слышно особой надежды сбыть товар, который, по всей видимости, лежал у него уже долго. – Этот камень на самом деле с большим дефектом, хотя и очень ровный на первый взгляд. Изуку взял янтарь в руки. Тот был овальной формы, с одной стороны выпуклый, с другой же – плоский, что идеально подходило для ожерелья, но с обратной его стороны почти через весь камень шла изогнутая царапина, видная на свету. Мидория ахнул, его осенила идея. Он высыпал на лоток торговца все свои сбережения и спросил дрожащим голосом: — Этого хватит? — Более чем, – ответил тот, удивлённый таким восторгом по поводу уж точно не лучшего товара из представленных. Он взял половину из предложенных ему монет, и счастливый Изуку, поблагодарив его, побежал прочь, окрылённый своим замыслом. *** Договорившись с матушкой, чтобы та выпасла отару пару деньков подряд, Изуку с головой ушёл в работу. Двое суток почти без сна и отдыха провёл он у тусклого света жировой свечи, висевшей в центре полога. Парень старательно вытачивал на плоской стороне камня изображение волка острыми, хищными линиями, как метафору самой сути альфы, такого же опасного, сильного, хваткого как зверь. Выдолбив большими усилиями каждую линию в твёрдой породе, Мидория переворачивал камень лицевой стороной к себе и разглядывал картинку на свету. Получалось даже лучше, чем он предполагал, и воодушевлённый своими успехами, парень продолжал. Аккуратными стежками омега вышил священный орнамент, сулящий удачи на охоте, на широких, атласных лентах, которые у него получилось выручить за оставшиеся от покупки янтаря деньги. Ленты были плотные, гладкие, приятные к телу, как раз такие, чтобы не натирали тонкую кожу шеи и прослужили долго. С большим трудом просверлил Изуку в камне отверстие (каждое мгновение боясь, что тот треснет, но, благо, этого не произошло) да подвязал его к ленте. Получилось вполне достойно одного очень строптивого блондина – красно-оранжевый янтарь, как горячий уголь из очага, атласная лента близкого оттенка, да волчья морда, смотрящая прямиком из камня. Мидория был собой невероятно горд, и цена, которую он за эту красоту заплатил, в виде потраченных монет и изрезанных пальцев, что он поранил, пока работал, показалась ему ничтожной. Омега бережно замотал получившееся ожерелье в ткань и упал на сэлии замертво, беспробудно проспав всю оставшуюся ночь. Два вырученных дня заканчивались и пора было меняться с матушкой. *** Кацуки изнывал. Уже пошли третьи сутки, как он не видел свою будущую пару, и это время показалось ему бесконечным, намного более тяжёлым, чем самые Чёрные ночи. Они ещё не женаты, приходить друг к другу в ярангу было строго запрещено, и весь месяц до свадьбы короткие встречи в предрассветных сумерках были единственными мгновениями безудержного счастья для Бакуго. Оттого его ужасно расстроило то, что придя сюда как обычно, он натыкался на будущую тёщу, а не на Изуку. А ведь ему так хотелось наконец коснуться его руки – не через ткань, не передавая какую-то вещь, не помогая с работой, а просто нежно сжать руку любимой омеги в первый раз в их жизни, ведь теперь, когда они помолвлены, у него есть на то дозволение. Но вот небесные силы смиловались над неприкаянным охотником, и на третье утро безмерной тоски появился возле загона кудрявый парнишка со своим рогатым спутником. Омега выглядел очень сонным и глядел на всё, едва разлепляя глаза, но казался непомерно довольным, или это уже у Кацуки помутился разум от разлуки, альфа не был уверен. Но как бы там ни было, он не преминул помочь своей паре – тяжёлая калитка, которая была для невыспавшегося Мидории какой-то непривычно неподъёмной, легко поддалась под напором сильной руки, и из загона повалили барашки. Они весело тыкались в колени и бёдра пастуха, слегка его подталкивая, приветствуя любимого хозяина громким блеянием, но, Боги, едва ли овцы скучали сильнее Бакуго! — Два дня к ряду не видел тебя. За что ты так жесток со мной, Изуку? – облокотившись о грубо сколоченные заграждения, вопрошал альфа шутливо, разглядывая каждую веснушку на худом лице. Омега улыбнулся смущенно, в ответ благородное лицо альфы рассматривая, и нашёл в нём столько теплоты, что вмиг стало жарко в это холодное утро в тонкой его шубейке. — Не скажу пока, Кацуки… – чужое имя осело на языке сладостью дозволения и окрасило щеки в розоватый цвет, который можно было легко списать на утренний мороз. Бакуго, время зря не теряя, выудил из поясной своей сумки очередные дары – две штуки за два прошедших дня. Это были толстые золотые браслеты, инкрустированные нефритом, которым было не место на тонких запястьях пастуха, и Мидория сомневался даже, не спадут ли они с его худощавых рук. Изуку неловко принял подарки, поскорее убирая их в сумку, лишь бы не видеть, как инородно смотрятся они в его ладонях. Бакуго как будто бы этого не замечал, лишь любовался крохотными его движениями, явно наслаждаясь долгожданной встречей. — Благодарю тебя, они безмерно красивые, – прошептал Изуку, поднимая глаза и улыбаясь кротко. — Были бы красивы, посмотрел бы на них хоть немного. Не лги мне, если не нравится, – просто сказал альфа, и Мидория понял, что тому невозможно соврать. Он закусил губу нервно, склоняя голову вниз, и густые кудри, выбившиеся из-под колпака, закрыли его глаза. Кацуки протянул к нему руку, убирая за ушко непослушные пряди, помешавшие ему любоваться милым лицом. От его широкой ладони веяло бесконечным теплом, пастух замер от неожиданности, поглядывая на Бакуго из-под ресниц. — Дашь мне руку? Уже можно… – пожирая его своими невозможно прекрасными, раскосыми глазами, спросил Бакуго непривычно тихо, почти шёпотом, но его слова в утренней тишине сонного стойбища прозвучали для омеги ужасно громко. Изуку густо покраснел, замешкался на мгновение и медленно-медленно стянул с руки варежку, вкладывая свою ладошку в крупную руку альфы. Ему стало неловко от того, как невзрачно выглядела его ладонь – загрубевшая, сухая, испещрённая ранками из-за работы с камнем, она показалась ему особенно уродливой на фоне белоснежной кожи охотника. Но Бакуго этого не замечал. Он сжал натруженные пальцы нежно-нежно, и его губы тронула лёгкая улыбка. Альфа видел лишь то, как много заботы и любви должен он будет отдать, чтобы руки его пары стали ещё очаровательнее, чем были, видел лишь то, как трудолюбива и ответственна его омега, как она неопытна и немного неосторожна, и эти особенности грели его душу. В приливе самой настоящей нежности, Кацуки нагнулся, притягивая миниатюрную ладонь к лицу, и оставил на прохладной коже мягкий, почти невесомый поцелуй. Изуку ахнул, но с места не двинулся, замер, как загнанный зверёк, пойманный хищником. Омега слышал, как его сердце, показавшееся странно-чужим, оглушительно стучало в ушах, и надеялся, что таким тяжёлым, сбивчивым ритмом звучит любовь.