В яранге горит огонь

Изуку выдернул свою ладонь из руки альфы, торопливо натягивая на неё варежку, как будто бы ткань могла сокрыть следы совершенного преступления. Поцелуй словно клеймом горел на коже. Жар в щеках казался уже родным, омега чувствовал его непрестанно весь последний месяц, и теперь почти не обращал на него внимания. Слегка хмурясь и отворачиваясь от жениха, пастух пробубнил назидательно: — Вот этого точно не стоило делать, – его тихие возмущения не очень-то на охотника подействовали, и тот только рассмеялся довольно. — Что не запрещено, то разрешено. – альфа подошёл к нему ближе и мягко обнял, носом утыкаясь в висок своей паре, но как ни принюхивался, аромат омеги не открылся ему, неслышный за плотной завесой запаха овечьей шерсти. – Считай, это расплата за разлуку. Мидория фыркнул, но вырываться из объятий не стал, лишь глаза прикрыл, наслаждаясь окружившим его теплом. Они простояли так, пока солнце не взошло над землёй непростительно высоко, и медлить было больше нельзя – каждого ждала работа. Иргэ и Ханики, каким-то образом нашедшие общий язык за последний месяц постоянных встреч их хозяев, весело игрались в талом снегу, словно малые дети. *** Слухи распространяются быстро, тихим шумом робких шепотков от одного человека к другому, как устойчивые к холодам гадюки ползут меж камней, гладким брюшком по земле шелестя. И люди судачат, и передают из уст в уста сплетню, поверить в которую сложно: Кацуки Бакуго и Изуку Мидория помолвлены, и вправду помолвлены, и действительно так! И вот уже появились свидетели, которые собственными глазами видели, как альфа омеге подарки дарил, да как он его верхом на звере своём по степи катал, да как носил его на руках. А даже если и не было этого всего в помине, это было не так важно для сплетников. Обсуждать чью-то жизнь – вот человеческий удел, вот одна из немногих радостей в нелёгкой судьбе северных людей, и нельзя их в этом винить. И вот вести доходят и до главы племени, кто-то находчивый просится к нему на ночной очаг да на ухо так шепчет, подобострастно и учтиво. Немолодой вождь потирает свой щетинистый подбородок, не отрывая глаз от огня. Он погружён в думы, как старый, умудрённый годами лис. Он знает где ему сплоховать, а где напасть, где лишь лукаво притвориться мёртвым, а где ощериться мелкими, пожелтевшими зубами. — Надобно союзу этому помешать, покуда не обручились они, – слова главы тихи, и слышит их лишь затухающий очаг, шелковые подушки, да притворяющаяся спящей девушка, дочь его. Она вздыхает, опечаленно и глубоко, и молится Богам, чтобы те не благоволили планам отца её да простили ему низменные пристрастия. *** В яранге Бакуго как всегда светло, будто бы не факелы в резных подставках освещают дом, а сама Солнцеликая вплела меж покрышек из оленьих шкур ленты из своих кос. Вокруг очага сидели и трапезничали родители с сыном, и лениво, сыто тянулась беседа их. Как никогда веселы были члены семьи, обрадованные предстоящим пополнением в их семье. И даже обычно угрюмый молодой альфа блаженно улыбался, потягивая чай из низкой чаши, в его белобрысой голове уже мелькали вовсю образы милого сердцу существа. Вот омега смущённо принимает от него ожерелье, вот шаман гортанными звуками взывает к Богам на их свадьбе, вот входит пастух робко в его просторную ярангу, вот он сидит подле него каждый день, вот подливает заботливо похлёбку в его чашу, вот делит с ним ночные сэлии… Вдруг грубый голос с улицы прервал его мечты, возвращая охотнику хмурый вид. Кто-то громко и настойчиво кликал мать. Удивлённая Мицуки поднялась с шёлковой анги и, шелестя кэркэром, прошла в сени. Сын с отцом обменялись непонимающими взглядами, но не успели они озвучить свои мысли, как мать возвратилась в полог – лицо её было мрачно. — Нас ждёт вождь. – не обещавшие ничего хорошего слова тяжестью осели на плечах мужчин. *** Изуку с Инко, что две чёрные овечки в своих шубах, стояли и дрожали вовсе не от холода, а от страха, боясь ступить ещё несколько шагов по направлению к огромной, украшенной яранге вождя, из крыши которой вился толстой лентой дым. Омеги стояли и препирались, пытаясь скинуть друг на друга обязанность пойти первой. — Давай, сыночка, ты иди, а я сразу за тобой, – лепетала женщина, подталкивая сына вперёд. — Нет уж, ты же моя матушка, надобно идти по старшинству, – возражал парень, и в его словах была правда, пусть Инко и пыталась доказать обратное. Их спасло семейство Бакуго, как раз к этому времени с ними поравнявшееся. Заметив Изуку, Ханики приветливо замахал хвостом. Родители радушно поздоровались друг с другом, и смелая Мицуки вместе с мягким Масару чуть ли не под руки повели вперёд взволнованную Инко. Пастух выдохнул, за мать больше не нужно было переживать, но собственные тревоги тоже скребли по сердцу, что ледяная пороша в непогоду. И тут его плечо мягко сжали – Кацуки приобнял омегу со спины, прижимая к своему боку как самую большую драгоценность, и произнёс: — Всё хорошо будет, – его низкий голос привычным теплом опалил нежные уши омеги, парню даже подумалось, что охотник был похож на вечно незатухающий очаг – тёплый, приветливый, ласковый. Изуку кивнул, и пошёл вслед за их родителями, крепко стискивая большую ладонь жениха своей. Верный Ханики, скучающе зевая, шёл за хозяином и его парой след в след. Вечерняя вылазка из дома была ему непонятна. Так, успокоенные, Мидории добрались наконец до нужного места в сопровождении статных Бакуго. Волк под грозными приказами Кацуки остался-таки ждать их на снегу возле входа. Они пришли внутрь. Огромная яранга вождя встретила их теплом щедро растопленного очага, пришлось снять шубы и оставить их в сенях. Бакуго были к этому привычны и под их шубами обнаружились красивые нижние рубахи из дорогих тканей. Инко хватило ума принарядить Изуку, и хотя такие одежды были для него в новинку, нежно-зелёного цвета кэркэр с расшитыми бисером рукавами очень шёл его глазам. Кацуки улыбнулся довольно, завидя свою пару в одном из богатых уборов, которые он ей подарил. Сразу преобразилось нежное лицо пастуха, как будто бы тонкий стан его и был создан для таких тканей, а не для грубой вязки рукавиц да овечьих шуб. Но восхвалять омегу времени, к сожалению, не было, и все впятером прошли в ещё более жаркий полог. Там было немного дымно от курящихся благовоний, но тепло, что летом в полуденный зной. В центре сидел на высоких ангах вождь – мужчина лет сорока в расшитых золотыми нитями одеждах, чьи каштановые волосы уже тронула несмелая, блеклая седина. Сбоку, почтительно склонив головы, сидели его жена и дочь Очако – красивая, пышногрудая девушка с милым лицом. Вокруг очага стояли низкие столики со струящимися паром кушаньями для гостей. Родители почтенно поклонились и заняли свои места за столиками, Изуку и Кацуки опустились на более низкие анги за спинами своих родителей. Говорить о делах сразу было не принято, и вождь улыбнувшись одними уголками губ, радушно указал рукой на расставленные для гостей кушанья, те вежливо кивнули. Очако, поднявшись, молчаливой тенью сновала между пришедшими, наполняя их чаши душистым чаем из дикороса, её лёгкие шаги скрадывались войлочным полом и не были слышны. Все обмочили губы о напиток, повисла тишина, прерываемая лишь потрескивавшим очагом. Изуку сидел за матерью и видел, как мелко и едва заметно дрожали её плечи, и самому ему было так же неспокойно, а сказать по правде, до ужаса страшно. Оказалось, что ощущение собственной низости рядом с женихом ничто по сравнению едва ли не с первородным страхом при виде семьи главы, с которым он никогда не имел чести говорить лично, и видел его лицо лишь на празднованиях. Стараясь унять дрожь в руках, он стиснул парчовый подол рубахи, и тут его ладонь мягко накрыла широкая рука Кацуки. Мидория обернулся, его встретил мягкий, успокаивающий взгляд, в алых глазах тихонько плясали блики от огня, и лицо Бакуго показалось парню ещё более красивым, чем раньше. Склонившись к омеге, он шепнул едва слышно: «Я рядом». Всего два слова, и Изуку стало чуть легче. Он сжал ладонь альфы в ответ, но глаз на главу так и не поднял, лишь изредка поглядывая на матушку. — До меня дошли вести, что вы собираетесь породниться, семья Бакуго и семья Мидория. Это так? – наконец прошло отведённое на церемонии время, и вопрос главы разрезал плотный воздух. Несмотря на то, что вопрошал мужчина родителей, взглядом он вперился Кацуки. Наслышанный о его крутом нраве, бета пытался понять, так ли он взбалмошен, как о нём судачат. Мидория оглянулся на охотника и заметил, как тот старательно стискивает челюсти, чтобы смолчать. Как неженатый, молодой альфа он не имел права на слово в доме главы, а Изуку уж подавно. Пытаясь успокоить вспыльчивого альфу, омега ласково огладил его руку, своим мягким прикосновением напоминая о себе, и Бакуго шумно выдохнул, опуская плечи и разрывая зрительный контакт. Вождь довольно усмехнулся, переводя свой взгляд на родителей. — Да, всё так, почтенный, – как глава семьи взяла слово Мицуки, освобождая и без того дрожащую как осиновый лист Мидорию от участи говорить, и темноволосая женщина закивала часто-часто в подтверждении. Альфа держалась уважительно, но уверенно, сидела прямо, расправив плечи, и устремляла свой взор на главу без тени подобострастия или страха. Ей было нечего стыдиться, как нечего и бояться, и откровенно говоря, причина, по которой глава пожелал видеть их семьи, была ей неясна. — Что ж, это всегда большое счастье, отпустить из-под своего крыла уже взрослых детей. Однако, не в обиду юному Мидории, – склонил голову глава, обращаясь к матери Изуку, – мне думалось, что такому статному жениху, как юный Бакуго, более подойдёт кто-то равный ему, например моя милая дочь. Насколько мне известно, юноши ещё не обменивались ожерельями, а значит я не оставляю надежды породниться с вами, почтенные Бакуго. Да будет свидетель моим словам великий Анигат. Вновь повисла тишина. Очако, при предложении отца разорвать помолвку Изуку и Кацуки встречным сватовством, покраснела от стыда за его дерзость, никогда девушке не хотелось стать разлучницей и разрушительницей чьей-то любви. Молясь милосердной Седне о покровительстве, она просила у неё прощения за родителя своего, сложив руки в молитвенном жесте. Мать одёрнула её. Кацуки, заслышав его слова, дёрнулся и почти поднялся на ноги, но Изуку, вцепившийся в него удивительно крепко, утянул альфу обратно на подушки. Он тихо-тихо шептал ему слова успокоения, а у самого губы дрожали. Глядеть на это было нестерпимо больно, и блондин отвернулся, ещё сильнее сжимая зубы, раз омега просила его молчать, но то, как вождь оскорблял его пару, он едва мог терпеть. Родители тоже пребывали в нелучшем своём состоянии. Инко прижала к побелевшим губам пальцы, не находясь, что сказать, Масару мягко оглаживал напряжённые плечи жены. На лбу Мицуки выступила испарина, она лихорадочно искала нужные слова, и непосильная ноша легла на её плечи. Ей нужно было отстоять интересы любимого отпрыска, но и не оскорбить вождя отказом, ведь помощи от едва не плачущей Мидории ждать не приходилось, Масару, как менее главному супругу, не полагалось говорить, а мнение детей же, пусть и взрослых, устоями обычно не учитывались. Наконец, прочистив горло, она ответила: — Правда твоя, почтенный, женитьба единственного сына – большой праздник для нас, но позволь отказать тебе в твоей просьбе. Боги послали мне только одного ребёнка, и с того дня, как повитухи достали его из моего чрева на свет, мой сын – самое дорогое, что у меня есть. Мы с мужем всегда прислушивались к его желаниям и потакали им, насколько могли. И теперь не изменится наше мнение, Кацуки выбрал себе пару сам, и если такова воля моего единственного сына, я поддержу его. Я верю что ты, почтенный, поймёшь меня, ведь у тебя тоже одна дочь. Не серчай за отказ. Масару неровно выдохнул, оглаживая поясницу жены, молчаливым этим действием выражая свою за неё гордость, Мицуки всегда умела, не уронив достоинства, держать слово. Инко, растроганная настойчивостью Бакуго поженить их детей несмотря на неравенство, уже не могла сдержать слёз и тихонько всхлипывала, не веря своему счастью. Глаза главы опасно сузились, но он продолжал тем же ровным тоном. — Я понимаю ваши чувства, но именно потому что Очако – моя единственная дочь, мне хочется дать ей всё самое лучшее, – ответил мужчина, поглядывая на тихо сидящую девушку. – Разумно ли, доверить выбирать юнцу, не знающему жизни? Разве мудрый родитель не лучше знает, что будет ему во благо? Путь, может, и выбрал он себе пару по сердцу, но, видится мне, эта пара не самый хороший вариант. Благо ли это, семье охотников родниться с пастухами? Да и юный Мидория не так красив, вовсе не богат, если не сказать беден, и давно прошёл уже тот возраст, когда ему следовало найти себе пару. Не думается ли вам, что Боги не одобрят этот союз? У Кацуки перехватило дыхание: как смел этот мужчина судить о воле Богов? Получил над остальными людьми немного власти, так сразу возомнил себя Им равным? И самое главное, как мог только его поганый рот извергать такие слова в сторону его пары? При этой мысли альфа обернулся на жениха. Изуку оторвал руки от его плеча и плакал, закрыв лицо ладонями, и его плечи дрожали от неслышных рыданий, а голова полнилась ноющим, печальным согласием, ведь вождь во всём был прав. Омеге было уже двадцать лет, и уже четыре года как должен был он выйти замуж, но никто не звал, и теперь он был непомерно стар для женитьбы, но что хуже того, он был даже старше своего альфы, которому стукнуло лишь восемнадцать лет! Не сдерживаемый более омежьими руками, распалённый и оскорблённый до ужаса, Кацуки вскочил со своего места и подал голос. — Негоже тревожить Богов по мелочам. Ежели каждый будет у них спрашивать, за кого выходить, что поесть, что надеть, да куда испражниться, они перестанут слушать молитвы людские. – горячий, молодой альфа почти рычал, говоря это, и даже с опозданием вцепившийся в его штанину Изуку не мог заставить его замолчать. Он продолжал, прожигая ненавистным взглядом главу, что глядел на него так же спокойно и улыбчиво, как и раньше. – Мне отрадно знать, что я видный жених, раз ты прочил свою дочь мне в жены, почтенный. Но я всегда выбираю то, что мне по сердцу, и по сердцу мне Изуку. Мы помолвлены и свадьба состоится. Он почти выплюнул последние слова и покинул полог, утаскивая за собой пастуха, чьи глаза всё ещё были на мокром месте. Тяжёлые оленьи шкуры хлопнули, скрывая их фигуры от чужих взоров.