В яранге горит огонь

Мицуки вся побелела, то ли от злости на отпрыска, то ли от страха за своих родных, которых он поставил под удар. Непокорный сын никогда ещё не приносил им с мужем столько проблем, и даже треклятый день, когда они отчаянно отстаивали право мальчика оставить при себе волчонка, не казался таким ужасным теперь, в душном пологе яранги вождя. Окинув его быстрым взглядом, Бакуго не заметила на постаревшем лице гнева оскорблённого до глубины души человека. Глава спокойно отпил чай из низкой чаши, с наслаждением прихлёбывая вместе с ароматным кипятком холодный воздух. Обнадёженная его спокойствием, альфа заговорила. — Покорно прошу простить нашего сына за дерзость. Молодой ещё, кровь приливает в голову, вот и говорит всякую ересь. Поверьте, его ждёт достойное его выходки наказание, – произнесла Мицуки, низко кланяясь главе. Масару и Инко повторили её движение. Вождь на это махнул рукой, призывая их подняться. Его жена и дочь всё так же молчаливо сидели сбоку от него и пребывали в абсолютном шоке от неповиновения юношей. Молодые люди часто подвергают сомнению устои предков, но как правило никто не смеет так безрассудно их попрать, как сделал то младший Бакуго. Очако, тем не менее, была скорее потрясена. В какой-то степени её восхитили действия Кацуки, ведь сама она никогда не могла так смело и гордо отстоять себя и свои интересы. — Не тревожат меня речи вашего сына. Все мы были такими – молодыми и горячими, так что не держу на него зла. Верю, что он раскается в своих словах, да и вы за этим проследите, – произнёс вождь властно, на что Масару и Мицуки закивали. И хотя оба из них подумали о том, что наказать взрослого сына будет невозможно, сообщать эти вести главе вовсе не обязательно. – Однако, что бы не говорил юный Кацуки, я твёрдо намерен спросить Богов снизойти до наших мирских забот и проявить свою божественную мудрость. Глава припечатал всех сидящих здесь этим строгим наставлением, со звонким звуком поставив на столик опустошённую чашку. Он оглядел гостей ещё раз, без прежнего дружелюбия в глазах и Мицуки наконец ощутила, что этот старый лис под своей блеклой шкурой скрывает действительно острые когти. Масару и Инко напряглись, альфа наоборот расправила плечи, защищая свою немногочисленную стаю. Глава моргнул, вся его враждебность испарилась в одночасье, словно с кипящего оленьего молока сняли пенку. Он вновь улыбнулся мягко и добавил, как будто бы к слову. — Завтра к полуночи соберут священный костер. Пусть Боги решат наш спор. *** Изуку уже не сколько плакал, сколько причитал от недюжинного страха за непутевого жениха, которому хватило ума открыть рот в доме главы. Кацуки стоял рядом, насупившись и скрестив руки на груди, и не отвечал ничего на ругань омеги, хоть и не отрицал своей вины. Ханики, чувствуя эмоции хозяина и его пары, озирался по сторонам в поиске врагов, напугавших его двуногих властителей, но так и не смог их обнаружить, и непонимающе бил себя по бокам хвостом. — Зачем, ну зачем так делать. – в который раз вопрошал Мидория, вглядываясь в хмурое лицо жениха. Зелёные глаза опасно блестели невыплаканными слезами, и альфе стало тошно на это смотреть. – Молчи. Так надо было. Я не позволю никому говорить о тебе плохо. – отрезал Кацуки, склонившись к омеге поближе. Пастух почувствовал, как теплое дыхание охотника защекотало, его щеки, и действительно под успокоился и отстранился, не привыкший к такой близости. — И всё равно, вождь был прав. Не стоило вообще говорить, если тебе это не позволено, – Изуку закусил губы, когда речи главы всплыли в его памяти, но все равно стоял на своём. Бакуго уже хотел зарычать на него за то, что тот соглашается с какой-то сволочью оскорблявшей его, но тут на горизонте показались злобно чеканящая шаг Мицуки, едва поспевающий за ней Масару и семенившая в отдалении Инко, попеременно вытиравшая слезы. Охотница очутилась рядом с ними удивительно быстро, и Кацуки даже не успел среагировать. — Ты, выродок, как посмел, а, – взяла его за грудки мать. Кацуки не мог позволить ей таскать себя за шкирку, как щенка малого, тем более при виде своей омеги. Без особых усилий он вырвался из её хватки и нешуточно оскалил зубы в ответ. Масару, завидя очередной намечающийся конфликт между своими любимыми альфами, без промедления бросился их разнимать. — Тихо, будет вам, не ругайтесь при Изуку, – мужчина знал, на что надавить, чтобы оба сбавили в спеси. Это сработало, оба выдохнули, и разошлись немного, хотя сын все ещё поглядывал на мать исподлобья. Пастух, ошарашенно на все это смотрел, не в силах вымолвить и слова. Ему вообще казалось, что если он переживет этот ужасающий день, это уже будет благостным событием. Подошедшая к ним Инко, судя по её убитому виду, с ним согласна. – Кацуки, то, что ты сделал, против правил, но мы обсудим это позже. Тот фыркнул недовольно, подходя поближе к жениху. Мицуки вздохнула, мотнув головой, откинула назад растрепавшиеся волосы и произнесла: — Завтра будут жечь священный костер и Боги скажут своё слово. Будут благосклонны – будет свадьба. Нет – придётся разорвать помолвку. Против Богов негоже идти никому, Изуку был с этим согласен и кивнул, шмыгая носом, а сам уже прощался с прозрачными мечтами о жизни с Бакуго, светлой яранге, дорогой одежде и сытой пищи, а более всего о красных глазах и тёплых руках Кацуки. Тот почуял его настрой, и хотя не посмел сжать омегу в объятиях при родителях, сказал чётко и уверенно: — Не хнычь, омега, Боги будут на нашей стороне. Кому как не нам благоволить Им. Мы-то, в отличие от этих гадов, живем праведно, благодарим Их да молимся Им постоянно, а не когда надо что-то с Них возыметь. – он был прав, в их семье строго чтились устои и соблюдались поклонения божествам, так как именно они оберегали охотников в их нелегком деле, посылали им добычу и указывали путь домой. Изуку ахнул. — Каччан, нельзя же так самоуверенно говорить о Божьей милости… – уши альфы стремительно покраснели, когда сорвалось с омежьих уст нежное обращение. Альфа едва не расплылся в смущенной улыбке, когда услышал едва сдерживаемый смех Масару и Мицуки. Рыкнув на родителей, Кацуки заработал крепкий подзатыльник от матери то ли за богохульство, то ли за плохое поведение. Изуку смотрел на это всё и не мог сдержать смеха. Тонкий и несмелый, он рассыпался зимними ягодами по снегу и подарил им всем какое-то мягкое успокоение. Мицуки, всегда мечтавшая о ребёночке-омеге, расчувствовавшись, стиснула парня в объятиях, Кацуки начал на неё орать, Масару опять что-то причитал рядом теперь на пару с Инко. Ощутив приятный покой, пастух наконец выдохнул. Если Боги позволили ему познакомиться с такими прекрасными людьми и хоть ненадолго стать частью такой своеобразной, но чудесной стаи, то он не смел о большем. *** Косей Цубураба не мог похвастаться ни недюжинной силой, ни мастерством в каком-то ремесле, и лишь беспрекословным послушанием, почти собачьей верностью и покладистостью он заслужил внимание главы, и схлопотал себе положение получше без особых талантов. Потому дорожил он своим местом, заработанным беспрестанным заискиванием, умасливанием да мелкими, а иногда и грязными поручениями, пуще всего на свете. И когда вождь приказал ему совершить подлое – попортить поленья для священного костра – бета, не моргнув глазом, согласился, и лишь выйдя на улицу взвыл от накатившего на него ужаса. Каким бы ушлым и хитрым Косей ни был, в северных их Богов, милосердных и жестоких, а чаще всего жестоких, он верил всем сердцем, так что не мог и мечтать о том, что такие ужасы сойдут ему с рук. За преступления падёт на него божественная кара, вне сомнений, рано или поздно всевидящий Анигат покарает его за это. Но и ослушаться того, кто был к нему ближе богов, того, кто дал ему всё, Цубураба тоже не мог. А потому в утренний час, когда небо уже посветлело, а люди только просыпались в остывших за ночь ярангах, он крался в большой хото́н возле шаманской яранги. Там высушивались особые поленья для жертвенных костров, их окуривали благовониями и различными травами для привлечения внимания богов. Кожаный мешок мутной воды вперемешку с гнилью и слизью, которую он с таким трудом смог собрать, добравшись до достаточно оттаявшего заболоченного озера, почему-то жёг ребра как раскаленный, но Косей старательно это игнорировал. Бета огляделся, убедившись, что никто не видит его, и зашёл под навес. Пробравшись внутрь, он сразу приметил лежащие отдельно и хорошенько просушенные и продымленные благовониями поленья, подготовленные шаманом с вечера по просьбе главы. Заготовлено было с запасом, и портить все их не требовалось иначе будет заметна разница. Косей вытер со лба холодный пот, выудил из-под одежд свою бутылку и принялся за работу. Добрую треть поленьев он пропитал вязкой жидкостью, что быстро впиталась в иссушенные сердцевины, и сложил в центр кучи, прикрыв хорошими поленьями. Такая древесина вряд ли стала бы хорошо гореть, скорее чадила бы смрадным дымом, мешая разгорающемуся огню, и многие соплеменники без раздумий списали бы это на злость Богов, чего и добивался глава. Грязное дело было сделано, и Цубураба рвано выдохнул, сминая опустошённый мешок. Вдруг со стороны высокой, чёрной яранги шамана послышался шум шагов, и бета поспешил скрыться. Вошедший в хотон Шинсо оглядел древесину внимательным взглядом, почувствовав неладное, но ничего не заметил и вышел. *** Изуку, едва спавший за последние сутки, уже не находил в себе сил ни на страх, ни на грусть, и стоял в первых рядах собравшейся толпы белый, как мел. Такой же осунувшийся, несмотря на свою браваду, Кацуки стоял рядом и прожигал взглядом неуклюжих помощников, приставленных к молодому шаману на подмогу, чтобы успеть возвести костер вовремя. Сложить жертвенный костёр – непростая работа, все тонкости которой знает только шаман. Сначала параллельно друг другу на землю кладутся три толстых, ровных полена лиственницы, а поверх них, перпендикулярно, кладутся еще три. Получается крепкая решётка, символизирующая стабильность мира – это сердце костровища. В его центр помещается «гнездо» из бересты, лишайника, тонких лучинок берёзы и сухой травы. Сюда же шаман кладёт первые дары, количество и качество которых зависит от цели жертвоприношения, чтобы потом, разворошив пепел, посмотреть, насколько сильно огонь обглодал эти дары – если от них останется лишь пепел, это хороший знак, значит Боги приняли подношение и унесли с собой на небеса вместе с дымом. Вокруг даров аккуратно, ярус за ярусом, укладываются более толстые полена. Каждый новый ярус кладётся в противоположном направлении, образуя устойчивую решётку, пропускающую воздух. Чем выше постройка – тем важнее событие. Затем складывается последний уровень костровища в форме высокого конуса, напоминающего ярангу, устремлённую своим остриём в небеса, ближе к божественному глазу. На самый верх конструкции водружается пучок особых священных трав. Складывать жертвенный костер поручается только шаману и его ученикам, остальных людей, как правило, до того не допускают, чтобы они не порушили священную конструкцию и не навлекли на себя гнев Богов. Однако же сейчас дело было необыкновенное. Вождь, прислушавшись к гласу народа, вопрошал божеств о позволении на брак, что обычно происходило только на самом свадебном обряде, и ради того, чтобы «такое важное событие ни в коем случае не припозднилось и произошло ровно в полночь», старый Урарака против воли Шинсо приставил к нему троих помощников, ловко прикрываясь словами о том, что он «совсем молод, неопытен» и ему «понадобится подмога». Хитоши на это недовольно сузил глаза, но спорить не стал. Оттого по настоятельному приказу главы сновал туда-сюда Косей, выполняя сухие инструкции пугающего шамана, а сам всё поглядывал на выложенные поленья, примечая, какие из них ему стоит взять, чтобы те были порченые. Наконец, основа для конструкции была поставлена, и пора было класть подставу. Едва Цубураба приблизился к сложенным неподалёку поленьям, которые накануне лично уже видел, он почувствовал на себе чей-то взгляд – не человеческий. Оглянувшись, он заметил что совсем неподалеку от него стоит Зверь и пожирает его глазами. Бета и до того животину семьи Бакуго опасался, но под наблюдением его узких вертикальных зрачков ему стало как никогда жутко, и Косей как будто бы случайно взял хорошее полено. А потом ещё раз. И потом ещё. Что-то не то двигалось в глубине его души, липкое, как страх. Сразу не к месту вспомнились сказочки старых бабок о том, что Трижды Великий Анигат видит глазами зверей все несправедливости человеческие и грешить прямо в наступающих сумерках, на глазах у него, а не когда грозный Бог отходит ко сну, меняясь с солнцеликой Седной, было уже слишком даже для ушлого Косея. Потому он, сглотнув ком в горле, таскал непомерно обессилевшими руками поленья одно за другим, и все не порченные, но укладывал их всё хуже. Чем больше сгущались сумерки, тем больше людей подтягивалось к лобному месту, и шум их голосов показался Цубурабе шёпотом злых духов, уже зовущих его в Подземный мир. На его лбу выступила испарина, а волк всё следил и следил за ним, почему-то не сидя подле хозяина и безразлично скользя взглядом по прохожим, как делал обычно, а именно разглядывая Косея. Хитоши, которого и так не радовали приставленные против его воли «помощнички», совсем разозлился когда бета, уже дрожащий от взгляда желтых глаз, уронил одно полено на неполностью поставленный каркас и обронил этим другие два. — Ежели ничего не можешь сделать, не мешай тому, кто умеет. – произнес шаман тихим, шелестящим голосом, умело скрывая за безэмоциональностью свой гнев. Цубурабе, который и без того побаивался молодого шамана, как и все остальные, а ещё и был доведен чуть ли не до белой горячки сидящим неподалеку зверем, этого было достаточно. Наплевав на приказы, он убежал, едва ли не на четвереньках и скрылся в толпе. Хитоши, прогнав и остальных невежд, наконец закончил постройку сам. Мидории показалось, что прошло минимум несколько зим, прежде чем всё наконец было готово, но нет. Стоило яркому лунному диску появиться на небе, как толпа, до этого шумевшая, смолкла. Вышел из яранги вождь со своей семьей и занял почётное место неподалёку от костровища. Где-то рядом топталась мать и чета Бакуго, но Изуку их не слышал и не видел. Он опустевшим взглядом следил за Шинсо, удалившимся в свою ярангу за ритуальными предметами, и старался разглядеть хотя бы в фигуре приятеля что-то обнадеживающее. Но вдали от их дружеских бесед, на глазах других людей он был так же недосягаем и чужд, как и всё остальное, и только бок Кацуки теплел знакомым жаром да верный Ханики примостился у их ног. Хитоши вернулся в длинном, чёрном наряде, побрякивавшем железными подвесками, опутавшими его плечи и руки. Он взял ладони Изуку и Кацуки и вложил им в руки длинную, подожжённую лучину, которой им потом полагалось зажечь пламя. Бакуго сжал челюсти, вперившись взглядом в танцующее на кончике пламя, а Мидория лишь улыбнулся ему смиренно, готовый принять любую участь. Ночной холод больно колол оголённые пальцы, но омега едва это ощущал. Подойдя к костровищу со стареньким унтуву́ном, Шинсо начал обряд. Попеременно ударяя в бубен, он завёл длинную, зычную речь. Омега всегда удивлялся тому, как легко обычно тихий, хриплый голос беты менялся на этот певучий, стоило ему начать какой-то обряд. Хотя, с другой стороны, наверное именно поэтому в остальные дни он так шептал, уставая от шаманских напевов. — Слушайте! Духи Подземного мира, что в корнях каменных гор! Духи Небесного мира, что в перьях полярной совы! Придите! Станьте проводниками к Богам! Дайте нам уши, чтобы услышать, и глаза, чтобы увидеть! – начал Шинсо с обращения к мелким духам, чтобы задобрить их и переманить на свою сторону. Удары по унтувуну были глухими и редкими. — Владыки Небесные, Отец-Луна и Мать-Солнце! Справедливый Анигат и Милосердная Седна! К вам почтенно взываем, ибо в нашем мире – узла не распутать. Посмотрите вниз, с высоты своего полёта! Видите двух птенцов, выпавших из разных гнёзд? Один – сын копья и стрел, чья кровь горяча, как летнее солнце над тундрой. Другой – сын пастушьего посоха да кудрявых шкур, чей дух покорен, как ручей подо льдом. Они шли разными тропами – но тени их слились в одну. Сердца их забились в такт, как два барабана перед большой охотой. – при обращении к главным божествам шаман повысил голос, удары стали всё более частыми и звонкими. Он передавал Богам их житейские тревоги, вопросы и надежды, описывая положение альфы и омеги. Изуку задрожал при отзвуке его голоса, который, казалось, был слышен всему миру. Огонёк на кончике лучины задрожал в ответ, но Кацуки сжал ладонь омеги покрепче, и пламя успокоилось. — Закон наш говорит: «Баран идёт за своим стадом. Волк бежит со своей стаей». Их стада – разные. Их стаи – не равны. И мудрость старейшин заснула, как медведь в берлоге. Мы – лишь люди, живущие по данным нам Вами устоям. Мы не знаем: развести их по своим местам или дать им сложить общую ярангу? – Шинсо воздел руки к небу, его голос почти срывался в хриплых взываниях к создателям мира. — Вот потому мы и зажгли этот Огонь! Чтобы Вы, Сильные, дали нам знак! Прочь наши человеческие страхи! Прочь сплетни, что вьются, как мошкара! Дайте ответ чистый, как первый лёд! Ясный, как удар грома! Если путь их – вместе, пусть этот огонь взметнётся столпом до самого неба. Если путь их – врозь, пусть огонь расколется надвое, будет биться сам с собой, чадить и гаснуть, оставив нам только горсть холодных углей. – шаман произнёс последние слова низким, практически загробным голосом, склонился почти до земли и указал паре пройти к костру. Ноги Изуку, напуганного обращённым на него взором Богов, призванных Шаманом, подкосились, и если бы не твёрдое плечо Бакуго, парень точно упал бы. Но альфа вёл его вперёд, всё так же не моргая смотря на кончик лучины. Стараясь найти в себе хотя бы частичку такой же смелости, как у жениха, Изуку нахмурил брови, вместе с ним шагнул к костру и, легко просунув переплетённые ладони в специальное углубление, поджёг сердцевину костра, тут же отступая на несколько шагов. Огонёк соскочил с длинной лучины в сердце постройки задорно и весело, и она вспыхнула словно в одно мгновение. Костёр горел ярко и столпы искр метались от него, потянуло приятно пахнущими благовониями, которыми были прокурены заготовленные поленья. Толпа загудела, радуясь тому что Боги милостиво благоволят им, своим детям. Они слышат их, они поучают их! Даже если не было в стойбище тех, кто был искренне рад за брачующихся, кроме них самих да их родителей, все как один были счастливы ощутить свою причастность к чему-то непомерно большому и великому, сотворившему этот бренный мир, в котором они лишь скромные гости. Глава же яростно сжал челюсти и завертел головой в поисках Косея, но не нашёл того в толпе и злобно сплюнул. Не сказав ни слова, он вернулся в свою ярангу, его семья последовала за ним. Хитоши дождался, когда пламя успокоится и треск поленьев станет тише. Затем он обернулся к толпе и огласил: — Боги благословили этот союз! Радуйтесь, родители! Ликуйте, молодые! – его голос окончательно осип и Шинсо произнёс эти слова глухо, но всем было уже всё равно. Изуку ощутил невероятный прилив сил, взявшихся словно из ниоткуда, и проронил пару счастливых слез. Кацуки сжал его руку. — Каччан, мы правда… – не помня себя от радости шептал омега, заглядывая в глаза своего жениха. — Я же сказал, Боги всегда внимают моим молитвам. – склонившись к нему опасно близко, произнёс альфа низким голосом. Он выглядел очень дерзко, и хотя Изуку всё ещё не был согласен с таким отношением альфы к божествам, спорить не стал, лишь отстранился слегка, отводя взгляд. Многие начали расходиться, заметив и уход вождя и итог священного костра, горевшего с каждой минутой всё тише. Лишь шаман, северный волк, влюблённые и их утирающие слёзы счастья родители стояли и смотрели на пламя, пока оно не угасло окончательно. Время потеряло всякое значение, в свете костра им было жарко, что летом. Замёрзший в ритуальных одеждах, и не чувствовавший такого же прилива сил Хитоши деловито осмотрел кострище, выудил оттуда что-то и подошёл к обрученным. Он протянул Изуку и Кацуки обугленную оленью лопатку, тонкими пальцами указывая на причудливые трещины, оставленные огнем. — Вот эта линия почти идеально пополам пересекает кость – значит брак ваш будет долгим и счастливым, вот эти линии, – он указал на два толстых отростка, расползшихся в разные стороны от главной трещины, – говорят от том, что Боги подарят вам двоих детей. А эти мелкие зарубки, что много разных препятствий ждут вашу семью, но вы справитесь и всегда будете вместе, если сможете найти единение. – пояснил Шинсо. И хотя шаман не любил, когда особенно отчаянные смельчаки обращались к нему за гаданием на любовь, откинув даже свою боязнь, Изуку, как своему приятелю и наверное единственному другу, он сделал исключение даже почти без неудовольствия. У Мидории при звуке такого счастливого пророчества заблестели глаза и заалели щеки. Кацуки лишь усмехнулся, мол сам знал свою счастливую судьбу ещё с рождения, но благодарно шаману поклонился, что после сделал и Изуку, сжимая в руках обугленную, ещё горячую косточку, как что-то бесценное.