Мой принц

Королевство Грейлино встретило Хан Джисона моросящим дождем и запахом хвои. Не его ванильно-ягодным теплом, к которому он привык в своих покоях, а чужим, колким, принадлежащим этому месту. Он стоял у высокого стрельчатого окна в гостевой спальне, которую ему выделили на время визитов, и смотрел, как капли разбиваются о стекло, стекая вниз рваными дорожками. Несколько недель. Прошло несколько чёртовых недель, а он всё ещё здесь. Всё ещё в статусе «жених». Всё ещё в ловушке. Джисон перебирал в памяти каждый скандал, каждую попытку достучаться до отца. Сначала он кричал, срывая голос в их гулком холле, пока Джиён закатывала глаза, а мать делала вид, что поправляет и без того идеально лежащую скатерть. Потом он пытался давить на логику: — Он опоздал на помолвку, он нас унизил, расторгни договор! Отец тогда лишь хмыкнул, перебирая бумаги: — Принц Ли принес официальные извинения от имени всего Грейлино. Его задержали дела государственной важности на границе. Твоя истерика здесь неуместна, Джисон. Альфа, который ставит королевство выше сиюминутных прихотей — достойный правитель. Тебе повезло, что он вообще согласился взять тебя после той сцены, что ты устроил своим внешним видом. После этого были мольбы. Тихие, наедине с матерью, почти шёпотом, когда горло сжимало спазмом от подступающих слез. Джисон ненавидел себя в такие моменты — жалкий, просящий омега, именно тот, кого они хотели в нём видеть. Но даже это не сработало. Она лишь погладила его по голове, как в детстве, и сказала: — Свыкнись, сынок. Такова наша доля. Ли Минхо — не самый худший вариант. Он кажется достойным альфой. Ты сам видел его родословную. Родословная. Всё, что их волнует — это грёбаная родословная. Дверь без стука отворилась. Джисон даже не обернулся. Он узнал этот запах. Темный шоколад, тяжелый сандал и едва уловимая роза, которая проявлялась только тогда, когда альфа был спокоен. Или возбуждён. Сегодня Джисон не мог разобрать. Слишком много посторонних запахов: дождя, мокрой листвы за окном, лака для дерева, которым была покрыта мебель в комнате. — Ты опять без стука, — голос омеги прозвучал сухо. Он скрестил руки на груди, всё ещё глядя в окно. Отражение Ли Минхо в темном стекле было размытым, но он видел, как альфа прислонился плечом к дверному косяку. — Это мой дом, Джисон, — спокойно ответил Минхо. Его голос действовал Джисону на нервы именно этим своим спокойствием. Ни разу за эти недели он не повысил голоса, не огрызнулся в ответ на колкости, не сделал попытки приструнить «дерзкого омегу», как любил выражаться его отец. — Скоро он станет и твоим. — Я не просил делать его моим, — Джисон резко развернулся. — Я не просил тебя трахать меня в ту ночь. Я не просил тебя молчать о том, что ты и есть тот мой будущий жених. — Ты не спрашивал моего имени, — Минхо чуть склонил голову набок. — И ты сам пригласил меня в свою постель, мой принц. Я лишь воспользовался любезным приглашением. Ты был весьма… убедителен. Как я мог тебе отказать? Джисон сжал челюсти до скрежета. Он ненавидел, когда Минхо напоминал ему об этом. Не потому что жалел о сексе — тот был, блять, великолепен, и тело до сих пор помнило каждое прикосновение, — а потому что это лишало его морального превосходства. Он сам загнал себя в угол, как последний дурак. — Зачем ты пришел? Хочешь обсудить завтрашнее шоу? — Джисон скривился. — Эту вашу идиотскую традицию «прощания с одиночеством»? — Это традиция обоих королевств, — поправил Минхо, проходя в комнату. Он был одет по-домашнему: простая белая рубашка обтягивала плечи и грудь, на которых Джисон когда-то оставил несколько бледных царапин. Сейчас от них не осталось и следа. Минхо сел в кресло у камина, закинув ногу на ногу. — Не «шоу», а дань уважения предкам. Символический акт… перехода. — Символический акт перехода заключается в том, чтобы я раздвинул перед тобой ноги накануне свадьбы? — Джисон хмыкнул, проходя мимо него к небольшому столику с напитками. Ему нужно было чем-то занять руки. — Очень поэтично. Минхо усмехнулся, наблюдая за ним. Джисон чувствовал его взгляд кожей — липкий, тяжелый, изучающий каждый изгиб под тонкой домашней рубашкой. — Никто не заставляет тебя это делать, — произнес альфа после паузы. — Если ты не хочешь, мы можем просто посидеть здесь до утра. Поговорить. Или помолчать. Я не собираюсь брать тебя силой, Джисон. Омега плеснул себе виски в стакан. Безо льда, без добавок. Чистый, обжигающий глотку напиток. Он сделал большой глоток и только потом повернулся. — О, конечно, ты у нас благородный. Весь такой понимающий. «Кому-то просто нужно больше времени», — передразнил он интонацию Минхо, которую слышал от слуг, передававших слова принца его отцу. — Знаешь, что я думаю? Ты просто боишься признать, что тебе тоже всучили бракованного омегу, и теперь ты не знаешь, как отыграть назад, не потеряв лицо. В гостиной резко похолодело. Нет, температура воздуха не изменилась, но аромат сандала и шоколада стал горьким, тяжелым, с примесью чего-то терпкого, похожего на жженый сахар. Джисон впервые за эти недели увидел, как во взгляде Минхо что-то дрогнуло. — Я не считаю тебя бракованным, — произнес Минхо медленно, чеканя каждое слово. — Я считаю тебя загнанным в угол испуганным омегой, который привык кусаться, потому что ласки в этом доме никогда не было. Джисон залпом допил виски и со стуком поставил стакан на столик. — Пошел ты, принц Ли Минхо. Минхо поднялся с кресла. Движение было плавным, текучим, как у хищника, который не видит смысла торопиться, потому что жертва и так никуда не денется. Он подошел к Джисону почти вплотную, и омега инстинктивно вжался спиной в край столика, чувствуя, как деревянная столешница врезается в поясницу. Слишком знакомое ощущение. — Твои родители не здесь, Джисон, — голос Минхо звучал низко, почти интимно, несмотря на жесткость слов. — Твоя сестра не здесь. Твой брат не здесь. Здесь только я. И ты. И если ты хочешь прожить эту ночь в тишине и покое — так тому и быть. Но если ты хочешь трахаться, стиснув зубы, и представлять, что мстишь всему миру — я тоже не против. Только не надо этого глупого представления с оскорблениями. Они скучные. Джисон смотрел на него снизу вверх. В груди всё кипело. Хотелось ударить, расцарапать это невозмутимое лицо, сорвать с него маску вселенского спокойствия. Но вместо этого он чувствовал, как собственные феромоны предательски меняются: ваниль становится гуще, ягоды — приторнее, слаще, зазывнее. Тело реагировало на близость альфы, игнорируя команды мозга. — Я не боюсь тебя, — выдохнул Джисон. — Знаю, — уголок губ Минхо дернулся вверх. — Именно это мне в тебе и нравится. Он не стал дожидаться ответа. Просто развернулся и направился к двери, ведущей в смежную спальню, оставляя за собой шлейф горьковатого шоколада. — Я буду в своей комнате. Дверь открыта, — бросил он через плечо. — Захочешь — придешь. Если нет — тогда спокойной ночи, принц Хан. Джисон остался один в гулкой тишине гостевой комнаты. В камине потрескивали дрова, дождь за окном усилился, превращаясь в ливень, хлещущий по стеклу и подоконникам. Он налил себе еще виски. Выпил. Налил снова. Блядство. Какое же блядство. Он переспал с ним в день помолвки, приняв за случайного гостя. Теперь они должны переспать в ночь перед свадьбой из-за чёртовой традиции. Какая-то извращенная цикличность, словно сама судьба намекает ему о том, что сбежать не получится. Омега скинул домашние тапочки и босиком прошлепал к двери в спальню Минхо. Та и правда была приоткрыта. Изнутри лился мягкий свет от нескольких свечей на прикроватном столике — Минхо, в отличие от слуг, не любил яркое электричество по вечерам. Старомодный ублюдок. Минхо сидел на краю огромной кровати с балдахином, всё в той же белой рубашке и чёрных брюках. Он читал какую-то книгу в потертом кожаном переплете и даже не поднял взгляда, когда Джисон вошел. — Я не за сексом пришел, — сразу предупредил омега, закрывая за собой дверь. — Я и не ждал, — Минхо перевернул страницу. Джисон прошелся по комнате. Его босые ступни утопали в густом ворсе ковра — бежевом, мягком, явно ручной работы. Он вспомнил, как в прошлый свой визит, за завтраком, случайно опрокинул чашку с кофе на белоснежный ковер в малой столовой. Это была его единственная маленькая месть: сделать хоть что-то назло, но не переходя границ воспитания. Чужой дом, чужие люди — он не мог позволить себе быть откровенным хамом перед теми, кто лично ему не сделал ничего дурного. Тогда Минхо просто посмотрел на разрастающееся коричневое пятно, потом на Джисона, и сказал слугам: — Уберите и замените ковер. У принца Хана сегодня слегка дрожат руки от усталости. В следующий раз подавайте кофе в более устойчивой посуде. Ни упрека. Ни косого взгляда. Ни слова его родителям. — Зачем ты это делаешь? — спросил вдруг Джисон, останавливаясь напротив кровати. — Делаю что? — Прикрываешь меня. Перед слугами. Перед моим отцом. Перед всеми. Я тебе никто. Бракованный омега, которого тебе сплавили ради союза королевств. Какого хрена ты ведешь себя так, будто я тебе небезразличен? Минхо закрыл книгу и отложил её на столик. Свечи дрогнули от этого движения, тени на его лице затанцевали, делая острые скулы ещё резче, взгляд — ещё глубже. — Потому что ты мой будущий супруг, — ответил он ровно. — И публичное унижение одного из нас — это унижение обоих. Я не собираюсь начинать наш брак с того, чтобы выставлять тебя посмешищем перед прислугой. Это непрактично. — Непрактично, — повторил Джисон с горькой усмешкой. — Всё у тебя сводится к практичности. — А у тебя — к саморазрушению, — парировал Минхо. — Ты пытался сорвать помолвку, переспав с первым встречным. Пытался сорвать договоренности, хамя моей матери за ужином на прошлой неделе. Пытался настроить против себя моих советников, отпуская колкие комментарии об их возрасте и консервативности. Ты хоть понимаешь, что если бы я был хоть немного похож на твоего отца, тебя бы уже выпороли и заперли в подвале для «перевоспитания»? Джисон вздрогнул. Не от угрозы — он не верил, что Минхо способен на такое, — а от того, насколько точно альфа прочитал его тактику. Он и правда пытался спровоцировать агрессию. Пытался найти ту грань, за которой Минхо покажет свое истинное лицо. Покажет, что он такой же, как все альфы. Что ему плевать. Что он жесток. Но грань всё не находилась. И это бесило больше всего. — Сядь, — Минхо похлопал по кровати рядом с собой. — Я не собака, чтобы… — Сядь, Джисон. Я не собираюсь на тебя набрасываться, как дикое животное на мясо. Омега выдохнул, чувствуя, как напряжение последних недель каменной плитой лежит на плечах, и сел на край кровати. На расстоянии вытянутой руки от альфы. Минхо не стал сокращать дистанцию, за что Джисон был ему благодарен. — Завтра утром ты уедешь в Ханратеон, — заговорил Минхо негромко. — Я приеду за тобой после полудня с кортежем. Будет церемония в главном храме, потом праздничный обед в твоем доме, потом мы отправимся сюда. И с этого момента Грейлино станет твоим домом. Я не жду от тебя любви, Джисон. Я не жду, что ты будешь счастлив здесь. Но я жду уважения к этому месту и людям, которые в нём живут. То же самое я обещаю тебе в ответ. Джисон молчал, глядя на язычки пламени, отражающиеся в темном стекле окна. Дождь всё барабанил по крыше, создавая монотонный, убаюкивающий ритм. — Ты действительно не злишься? — спросил он наконец. — На то, что я тебе устроил тогда. На… на всё? — Я был бы лицемером, если бы сказал, что меня это не задело, — признался Минхо. — Но я видел твои глаза в ту ночь, Джисон. И я слышал, как ты дышал. Как стонал. Как прижимался ко мне после. Твоё тело не умеет врать, даже если твой рот пытается. Джисон почувствовал, как к щекам приливает жар. Чёртов альфа опять загнал его в ловушку словами. — Это просто секс, — буркнул он. — Физиология. — Конечно, — легко согласился Минхо, и в его голосе Джисону послышалась насмешка. — Просто физиология. Именно поэтому ты сейчас сидишь на моей кровати в ночь перед свадьбой, хотя мог бы остаться в гостевой спальне и запереть дверь. Омега резко повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В полумраке глаза Минхо казались почти черными, но в них плясали золотистые искры от свечей. — Я пришел, потому что традиция… — начал он. — Традицию соблюдают добровольно, — перебил Минхо. — Ты пришел, потому что тебе одиноко. Потому что ты устал бороться в одиночку. Потому что где-то глубоко внутри ты надеешься, что я окажусь не таким ублюдком, как твой отец и брат. Джисон сглотнул. В горле пересохло то ли от виски, то ли от того, насколько точно Минхо попал в цель. — Я терплю тебя, — прошептал он обреченно. — Я знаю, — Минхо наконец пошевелился: протянул руку и очень осторожно, почти невесомо коснулся пряди волос Джисона, заправляя её за ухо. Теплые русые волосы, которые омега так и не перекрасил обратно в «приличный» цвет, назло отцу. — Это уже прогресс по сравнению с «ты мне не нравишься». Джисон фыркнул, отворачиваясь, но не отодвинулся от прикосновения. Пальцы Минхо были теплыми, немного шершавыми на подушечках. От них пахло бумагой и шоколадом. — Я не буду с тобой спать сегодня, — предупредил он. — Хорошо. — И завтра, после церемонии, не жди, что я брошусь тебе на шею. — Я запомню. — И вообще, не рассчитывай, что я стану послушным домашним омегой, который будет встречать тебя с ужином и поклоном. Минхо тихо рассмеялся — тем самым низким, бархатным смехом, от которого у Джисона в первую их встречу подкосились колени. — Если ты когда-нибудь встретишь меня с поклоном, Джисон, я вызову лекаря. Потому что это будет значить, что ты либо смертельно болен, либо тебя подменили. Омега не удержал короткую усмешку. Самую настоящую, не наигранную. Наверное, первую за эти несколько недель. — Ты невыносим, Ли Минхо. — Я в курсе, — альфа убрал руку и снова откинулся на подушки. — Можешь лечь здесь. Кровать большая. Я не прикоснусь к тебе без твоего желания. Джисон лёг на дальний край кровати, не раздеваясь. Домашняя рубашка задралась на бедре, но он не стал её поправлять. Какая разница. Всё равно Минхо уже видел его в куда менее приличном виде — мокрого от пота и смазки, с задранными к груди коленями и сорванным голосом. От этой мысли щекам снова стало жарко. Он уставился в балдахин, нависающий над кроватью тёмно-синим бархатом с вышитыми серебряными звёздами. В Ханратеоне такого не было. У них всё было светлое, золотое, кричащее о богатстве. Здесь же — мрачновато, но это не давило. Странно. Минхо задул свечи, оставив только одну на прикроватном столике, и тоже лёг. Между ними оставалось пространство, в котором мог бы поместиться ещё один человек, но Джисону всё равно казалось, что они слишком близко. Он слышал дыхание альфы — ровное, глубокое. Чувствовал феромоны альфы. Дождь за окном почти стих, превратившись в редкую морось. Джисон подумал, что если он сейчас заснёт под этот ритм, то утром проснётся с больной головой и отёкшим лицом, а ему ещё ехать в Ханратеон и изображать счастливого новобрачного перед толпой гостей. — Ты спишь? — спросил он, не поворачивая головы. — Нет, — ответил Минхо. — Я думал, ты принципиально не захочешь разговаривать. — Я и не хочу, — Джисон помолчал. — Просто спросил. Минхо хмыкнул. — Знаешь, — заговорил альфа, — когда я был ребёнком, у меня был кот. Дворняга, которого я подобрал у восточных ворот замка. Грязный, тощий, вечно шипел на всех, кто пытался к нему приблизиться. Слуги боялись, советники требовали его усыпить, отец был в ярости, что наследный принц возится с блохастым уличным зверьём. — И что ты сделал? — Джисон невольно повернул голову. Профиль Минхо в полумраке был чётким, как на старых гравюрах: прямой нос, твёрдая линия подбородка, ресницы, отбрасывающие тени на скулы. — Ничего. Просто приходил к нему каждый день. Сначала сидел на расстоянии метра и читал вслух учебники по истории Грейлино. Ему было плевать на историю, но он переставал рычать, когда слышал мой голос. Потом я начал приносить еду — не бросал, а клал на землю и отходил. Через месяц он впервые взял кусок мяса у меня из рук. А ещё через два — спал в моей постели, и никакие запреты отца не могли его оттуда выгнать. Джисон молчал, переваривая услышанное. В горле почему-то запершило. — К чему ты это рассказал? — спросил он наконец. — Не знаю, — Минхо слегка повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В неярком свете свечи его глаза уже не казались чёрными — скорее тёмно-карими, с тёплыми янтарными вкраплениями у зрачков. — Возможно, хотел напомнить, что у меня есть опыт приручения колючих созданий. — Я тебе не кот, Ли Минхо. — Нет. У тебя нет блох, и ты гораздо красивее. Джисон резко отвёл взгляд, чувствуя, как сердце сделало странный кульбит. Он не должен реагировать на эти слова. Это просто вежливость. Просто очередная правильная фраза от правильного альфы. — Расскажи что-нибудь, — вдруг попросил Минхо. — О себе. Не о том, как ты ненавидишь отца, помолвку, систему и меня в частности. Что-то настоящее. — С чего ты взял, что та ненависть — ненастоящая? — Потому что настоящая ненависть холодная, Джисон. А ты горячий. Ты весь — оголённый нерв. Ты не ненавидишь. Ты пытаешься не дать себя полюбить, потому что боишься, что любовь окажется такой же фальшивой, как у твоих родителей. Джисон сжал простыню в кулаке. Захотелось встать и уйти. Но он знал, что если уйдёт сейчас, то проиграет окончательно. Не Минхо — себе. Потому что этот чёртов альфа опять был прав. — Я любил путешествовать, — произнёс он тихо. — Когда мне было пятнадцать, отец взял меня в дипломатическую поездку в Айрел — это островное королевство у южных границ. Мы плыли на корабле три дня. Я стоял на носу и смотрел, как вода расступается перед судном. Чайки орали как сумасшедшие, ветер был солёным, а небо — синим до рези в глазах. Там, в Айрел, никто не знал, что я младший омега-принц без права на престол. Там я был просто мальчишкой, который впервые попробовал жареных кальмаров на уличном рынке и обжёг язык. Он замолчал, погружаясь в воспоминание. Пятнадцатилетний Джисон, ещё не озлобленный до конца, ещё верящий, что сможет вырваться, стоит только поднажать. Тогда он впервые почувствовал вкус свободы — ветреной, солёной, пахнущей водорослями и специями. — Почему ты перестал? — спросил Минхо. — Путешествовать. — Отец решил, что это «неподобающее занятие для омеги». Сказал, что я должен готовиться к замужеству, а не шляться по чужим берегам, — Джисон усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. — С тех пор я видел море только на картинах в нашей галерее. А потом Джиён вышла замуж, и её муж запретил ей выезжать из королевства без его сопровождения. Она теперь и в собственный сад выходит с разрешения. — Твоя сестра замужем за альфой из Лианора? — Да. За старшим сыном Чхве. Ему пятьдесят два, ей двадцать девять. Она стала его третьей женой. Первые две умерли при родах. Минхо ничего не сказал, но Джисон почувствовал, как в воздухе сгустилась горечь. Феромоны альфы стали тяжелее, темнее, будто шоколад пригорел на плите. — Я не знал этого, — произнёс Минхо. — В договорных документах о родственных связях Ханратеона этот брак упоминался вскользь. — Конечно, вскользь. Зачем отцу афишировать, что он продал старшую дочь старику ради торгового пути через восточные земли? — Джисон повернулся на бок, подкладывая руку под голову. — Когда я узнал, что меня тоже собираются «пристроить», я пообещал себе, что не стану таким, как она. Что не сломаюсь. — И поэтому ты встречаешь меня оскалом и шипением при каждой возможности? — Это единственное, что мне осталось, — Джисон посмотрел альфе прямо в глаза. — Ты понимаешь, что я не могу просто взять и поверить тебе? Что я жду подвоха каждый грёбаный день? Что когда ты ведёшь себя как идеальный жених, мне хочется бежать ещё дальше, потому что мой отец тоже когда-то был идеальным женихом для моей матери, а потом превратился в монстра? Минхо медленно, очень медленно протянул руку. Его ладонь легла на простыню в нескольких дюймах от плеча Джисона. — Я не твой отец, Джисон. Я не Чхве. Я не твой брат и не те безымянные альфы, которые когда-то причинили тебе боль. Я — Ли Минхо. И я не прошу тебя верить мне сейчас. Я прошу дать время. — Время для чего? — Увидеть, что я настоящий. Что это, — он обвёл рукой пространство между ними, — не спектакль. Я не умею играть. Я слишком ленив для этого. Джисон неожиданно для себя усмехнулся — коротко, выдохом. — Наследный альфа Грейлино — ленивый? — Чудовищно. Ты бы видел, как я отлынивал от уроков этикета в детстве. Мой наставник, старый лорд Кан, седел каждый раз, когда я прятался от него в библиотеке. Он искал меня часами, а я сидел на верхнем ярусе, свесив ноги, и читал книги о морских сражениях. Один раз он проходил прямо подо мной, а я уронил ему на голову огрызок яблока. Он решил, что это призрак. — И что, тебя не наказали? — Наказали. Отец заставил меня переписывать от руки «Кодекс королевской чести». Шестьсот страниц. Я переписал три, а потом подкупил писаря, чтобы он дописал остальное. Почерк немного отличался, но отец не заметил. — Ты невозможен, — Джисон покачал головой. — Я был ребёнком, которому было скучно. Дворец Грейлино — величественное место, но не для десятилетнего мальчишки. Холодные стены, холодные люди, холодные разговоры о политике. Единственным тёплым пятном во всём замке была кухня. Я часто сбегал туда ночью, и главная кухарка, тётушка Ян, кормила меня горячим бульоном и рисовыми пирожками. Она ни разу не выдала меня. Сказала, что наследный принц должен есть, а не чахнуть над учебниками. — Ты любил её, — тихо сказал Джисон. — Да. Она умерла, когда мне было шестнадцать. Простуда, которая перешла в воспаление лёгких. Лекари не смогли спасти. Я сидел у её постели последние два дня, и она говорила мне, чтобы я не смел плакать, потому что альфы не плачут. А потом добавила, что хорошие люди плачут, так что пусть я буду сначала хорошим человеком, а потом уже альфой. Джисон молчал, чувствуя, как где-то глубоко внутри, за старыми стенами, которые он годами выстраивал вокруг сердца, что-то дрогнуло. Он не хотел жалеть Минхо. Не хотел видеть в нём человека — с потерями, с болью, с глупыми детскими выходками. Это было опасно. Это делало Минхо реальным. — Ты специально это рассказываешь, — произнёс он, и голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы. — Чтобы я увидел в тебе не врага. Чтобы размяк. — Нет, — Минхо покачал головой. — Ты спросил, почему я спокойно реагирую на твои колкости. Я отвечаю. Я не воюю с тобой, Джисон, потому что я вообще не хочу воевать. Я устал от войн ещё до того, как мы встретились. У моего отца был мизинец на левой руке, скрюченный так сильно, что он не мог его разогнуть. Я в детстве думал, что это врождённое. А потом узнал, что это последствие пыток. Когда ему было двадцать пять, его захватили в плен на северной границе и держали там полгода. Ломали пальцы по одному, требуя сдаться и отдать земли Грейлино. Он не отдал. И когда вернулся, то больше никогда не улыбался. Война ломает, Джисон. Даже тех, кто выжил. — Твой отец выглядит как… тиран, — осторожно заметил омега. — И я не буду извиняться за эти слова. — Он тиран, — легко согласился Минхо. — Но он не всегда был таким. Я помню его другим. Помню, как он катал меня на плечах по галерее и показывал портреты предков, смешно пародируя их голоса. А потом что-то сломалось. И я боюсь, что однажды что-то сломается во мне. Поэтому я стараюсь быть спокойным. Потому что если я начну злиться, я не знаю, смогу ли остановиться. В комнате стало совсем тихо. Дождь прекратился, и теперь был слышен только треск догорающих дров в камине и их дыхание. Джисон лежал и смотрел, как на лице Минхо играют тени, делая его то старше, то младше, то почти чужим, то до боли знакомым. — Я тоже кое-кого потерял, — вдруг произнёс он. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Минхо не перебивал, и тишина, которую он создавал, была не пустой — она была наполненной ожиданием. — У меня была няня, когда я был маленьким. Её звали госпожа Юн. Она была омегой, как и я. Старая, уже седая, но руки у неё были мягкие. Она научила меня завязывать шнурки на ботинках и считать до ста. Она единственная, кто говорил мне, что я не ошибка. — Что с ней случилось? — спросил Минхо так же тихо. — Отец уволил её, когда мне было восемь. Он сказал, что она слишком мягкая и что я под её влиянием становлюсь «недостаточно дисциплинированным». Её выставили из замка в тот же день, даже не дав попрощаться. Я стоял у окна и смотрел, как она уходит по мосту, сжимая в руках свой узелок с вещами. Она обернулась один раз, помахала мне, и я увидел, что она плачет. Больше я её никогда не видел. — Ты пытался найти её потом? — Пытался, — Джисон прикрыл глаза. — Через два года я подкупил одного из слуг, чтобы он разузнал о ней. Оказалось, она умерла через полгода после увольнения. Это было… её сердце. Мне сказали, что она была уже старая и это должно было случиться рано или поздно. Но я знаю, что это случилось потому, что её вырвали из единственного дома, который у неё был. Она жила в Ханратеоне почти пятьдесят лет, Минхо. Вырастила мою мать. Вырастила Джиён и Джину. А потом её просто вышвырнули на улицу, как ненужную вещь, потому что я был недостаточно дисциплинирован. — Мне жаль. — И мне жаль, — ответил Джисон и впервые за долгое время почувствовал, что это правда. Что он может сказать это вслух и не рассыпаться. Они помолчали. Свеча на столике догорала, пламя колебалось, отбрасывая дрожащие тени на стены. Где-то вдалеке, в глубине замка, пробили часы — глухо, низко, словно сердце Грейлино отсчитывало последние часы их одиночества. — Знаешь, что самое паршивое? — тихо спросил Джисон. — Я думал, что когда буду лежать в этой постели в ночь перед свадьбой, я буду чувствовать только злость. Или страх. Или опустошение. А я чувствую… Он запнулся, подбирая слово. — Усталость? — предположил Минхо. — Да. И что-то ещё. Минхо повернулся на бок, зеркально отражая позу Джисона. Теперь они лежали лицом друг к другу, разделённые лишь узкой полосой чёрного шёлка. Джисон мог сосчитать ресницы альфы, если бы захотел. Видел крошечный шрам на его подбородке — тонкую белую полоску, которой не замечал раньше. — Это нормально, — сказал Минхо. — Ты не обязан знать все ответы прямо сейчас. Ты вообще ничего не обязан, кроме одного: быть честным с самим собой. — Честность — это роскошь, которую омеги Ханратеона не могут себе позволить. — Ты больше не в Ханратеоне, Джисон, — голос альфы прозвучал твёрже, чем раньше, но не агрессивно. — И завтра, когда я приеду за тобой, ты покинешь его навсегда. Не как пленник, которого перевозят из одной тюрьмы в другую. Как тот мальчишка, который стоял на носу корабля и смотрел на море. — Ты обещаешь мне море, Ли Минхо? — спросил Джисон. Его голос прозвучал насмешливо, но внутри, где-то очень глубоко внутри теплилась крошечная, жалкая, глупая надежда. — Я обещаю тебе, что ты снова его увидишь, — ответил Минхо без тени улыбки. — С чайками и жареными кальмарами, от которых обжигает язык. Джисон фыркнул, отворачиваясь на спину. В груди что-то саднило — не боль, а странное, непривычное тепло, от которого хотелось то ли засмеяться, то ли заорать. Он уставился в тёмно-синий балдахин с вышитыми звёздами и попытался собрать мысли в кучу. Не получалось. Слишком много всего. Слишком много Минхо — его голоса, его запаха, его слов, которые застревали под рёбрами, как занозы. — Я не усну, — произнёс Джисон в потолок. — Я тоже, — отозвался Минхо. — Тогда какого хрена мы лежим и делаем вид, что всё нормально? — А что ты предлагаешь? Джисон замолчал. Он не знал, что предлагать. Знал только, что тишина сейчас — неправильная. Что она оставляет слишком много места для мыслей, а мысли ему сейчас были не нужны. Совсем. Он резко сел на кровати. Простыня сползла с плеча, домашняя рубашка задралась, оголяя бедро. Джисон не стал её поправлять. — Я не хочу думать, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Я не хочу говорить о родителях. О политике. О том, кто кого предал и кто кому должен. Я устал. Понимаешь? Просто устал. Минхо тоже сел. Медленно, без резких движений. Свеча на столике почти догорела, и в комнате стало совсем темно — только отсветы углей в камине рисовали на его лице рваные оранжевые мазки. — Понимаю, — сказал он. — Нет, не понимаешь, — Джисон мотнул головой. — Ты нихрена не понимаешь, Минхо. Ты думаешь, я боюсь. Думаешь, я колючий, потому что меня в детстве недолюбили. Но это не всё. Я колючий, потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю ту ночь. И я ненавижу себя за то, что это было лучшее, что со мной случалось за последние пять лет. Ненавижу, что моё тело тебе верит, даже когда мозг орёт «беги». Ненавижу, что ты сидишь тут и рассказываешь мне про кота и тётушку Ян, и я таю, как последний дурак. Вот чего я боюсь, Минхо. Не тебя. Себя. Он выдохнул. Слова вылетели быстрее, чем он успевал их фильтровать — злые, рваные, честные до тошноты. В комнате повисла тишина. Такая густая, что Джисон слышал собственный пульс в ушах. Минхо подался вперёд. Не быстро, не агрессивно — плавно, как вода, находящая путь между камней. Его ладонь легла на щиколотку Джисона. Горячая. Тяжёлая. Пальцы чуть сжали косточку, зафиксировали — не сильно, но достаточно, чтобы омега почувствовал: его не отпустят. — Значит, ты меня не боишься, — проговорил Минхо негромко. Его голос изменился. Стал ниже, гуще, с той самой хрипотцой, от которой у Джисона в прошлый раз подкосились колени. — Ты боишься, что я тебе нравлюсь. — Я этого не говорил. — Тебе и не надо. Я чувствую. Джисон сглотнул. Воздух в спальне стал плотным, вязким. Феромоны альфы больше не были спокойными — шоколад стал горьким, почти обжигающим, сандал потяжелел, а роза проступила так явно, будто лепестки растирали между пальцев прямо у него под носом. И его собственный запах отвечал. Ваниль загустела, ягоды стали приторными, влажными, просящими. Проклятое тело. Проклятая физиология. — Я не буду, — упрямо выдохнул Джисон, но даже собственный голос прозвучал неубедительно. Жалко. — Не будешь — что? — Минхо склонил голову набок. Его большой палец погладил выступающую косточку на щиколотке, медленно, почти лениво. — Не будешь просить? Не будешь стонать? Или не будешь врать самому себе, что тебе это не нужно? Джисон хотел отдёрнуть ногу. Правда хотел. Но вместо этого замер, чувствуя, как от простого прикосновения к щиколотке по телу разливается предательское, тянучее тепло. В паху заныло. Смазка начала выделяться — ещё не обильно, но уже достаточно, чтобы Джисон это заметил и возненавидел себя за это. — Традиция, — прошептал он, цепляясь за слово, как за соломинку. — Мы должны. По традиции. Не потому что я хочу. Просто тупая традиция... — Конечно, — Минхо усмехнулся. Его ладонь скользнула выше — по голени, по колену, по бедру, задирая край рубашки. — Просто традиция. Просто физиология. Просто секс. И я тебе совершенно точно не нравлюсь. Ты это хотел сказать? — Именно это. — Тогда закрой глаза. Джисон колебался. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы Минхо перехватил инициативу. Альфа подался вперёд, опрокидывая его обратно на подушки — не грубо, не рывком, а всё тем же плавным, текучим движением, в котором чувствовалась абсолютная, не терпящая возражений сила. Джисон оказался на спине, глядя снизу вверх на нависшего над ним мужчину. Тени от камина плясали на лице Минхо, делая его чужим, опасным, до одури красивым. — Традиция, — повторил Минхо, расстёгивая верхнюю пуговицу на рубашке Джисона. — Ночь перед свадьбой. Мы отпускаем одиночество. Прощаемся с прошлым. Ты помнишь правила? — Я не идиот, — огрызнулся Джисон. Грудь вздымалась слишком часто, дыхание сбивалось. Пальцы сами вцепились в простыню. — Тогда скажи мне, — Минхо расстегнул вторую пуговицу, третью. Ткань разошлась, открывая гладкую кожу, острые ключицы, впадинку между ними, в которой собиралась тень. — Скажи мне, что ты делаешь это только ради традиции. Что завтра ты уедешь в Ханратеон и не будешь вспоминать эту ночь. Что ты не будешь думать обо мне, когда останешься один. Джисон открыл рот. Хотел сказать именно это. Именно те слова, которых ждал Минхо. Но из горла вырвался только сдавленный всхлип, потому что ладонь альфы легла на его живот — горячая, широкая, с длинными пальцами, которые он так хорошо помнил внутри себя. — Не можешь, — констатировал Минхо. — Потому что ты хреново врёшь, мой принц. По крайней мере, в постели. — Заткнись, — прошипел Джисон. — Просто заткнись и делай то, что должен. — Я должен выслушать тебя, — Минхо склонился ниже. Его губы почти касались уха Джисона. Горячее дыхание обожгло шею, и омега почувствовал, как по телу прокатилась дрожь — от макушки до кончиков пальцев на ногах. — По традиции, мы оба должны быть согласны. Оба должны хотеть. Оба должны попрощаться с одиночеством. Если ты не хочешь — я остановлюсь прямо сейчас. Скажи «нет», Джисон. Только одно слово. Джисон молчал. Секунду. Другую. Третью. «Нет» не прозвучало. Вместо этого он резко выдохнул и, схватив Минхо за ворот рубашки, дёрнул на себя. Зубы стукнулись о зубы. Язык Минхо оказался у него во рту раньше, чем Джисон успел опомниться — горячий, требовательный, заставляющий забыть, зачем он вообще сопротивлялся. — Блять, — выдохнул Минхо, отрываясь на секунду. Его глаза блестели в полумраке, зрачки расширились, заполняя радужку. — Ты невозможный. — Я в курсе, — Джисон дёрнул его рубашку, вытягивая ткань из брюк. — Заткнись и трахай меня уже. Традиция, мать её. Минхо тихо рассмеялся — тот самый низкий, рокочущий смех, от которого у Джисона заводились бабочки в животе и тяжелело в паху. А потом его руки заработали быстрее. Остатки одежды полетели на пол: рубашка Джисона, его собственные брюки, бельё — всё смешалось в кучу на мягком ворсе ковра. Минхо остался обнажённым по пояс, и Джисон не мог оторвать взгляда от его тела. Крепкие плечи. Рельефная грудь. Тонкая дорожка тёмных волос, уходящая от пупка вниз, под резинку всё ещё надетых брюк. Он помнил, как царапал эту грудь в прошлый раз. Сейчас от царапин не осталось и следа. — Хочу оставить новые, — пробормотал Джисон, не успев подумать. Минхо замер на секунду, а потом ухмыльнулся — хищно, открыто, с откровенным предвкушением. — Оставь. Я разрешаю. — Мне не нужно твоё разрешение, глупый альфа. — Я знаю, мой принц. И снова поцелуй. Глубокий, мокрый. Ладони Минхо скользили по его телу, изучая, вспоминая, находя те же точки, что и в прошлый раз, но действуя иначе. Медленнее. Более сосредоточенно. Более… лично. Это не было случайным сексом с незнакомцем. Это был секс с мужчиной, который уже знал, где у Джисона родинка под левой ключицей. Который помнил, как он выгибает спину, когда ему хорошо. Который учил его тело заново — и делал это с пугающей тщательностью. Губы Минхо прошлись по шее. Язык обвёл кадык. Зубы прикусили мочку уха — не больно, но ощутимо, до искр из глаз. Джисон застонал, вцепляясь пальцами в плечи альфы. — Не сдерживайся, — шепнул Минхо ему в шею. — Здесь нет твоего отца. Нет твоей сестры. Нет слуг, которые будут судачить. Только я. И я хочу слышать тебя. — Ты… ах… слишком много говоришь. — А ты слишком много думаешь. Минхо спустился ниже. Губами к ключицам. Языком по груди. Он обвёл левый сосок — медленно, влажно, щекоча горячим дыханием, — а потом втянул его в рот. Джисон вскрикнул. Его бёдра дёрнулись сами, прижимаясь к бедру альфы, и он почувствовал, какой Минхо твёрдый. Какой он уже готовый. Член упирался Джисону в бедро — горячий, тяжёлый, жилистый, именно такой, каким он его запомнил. — Ты мокрый, — пробормотал Минхо, проводя ладонью по внутренней стороне его бедра. Пальцы собрали влагу — смазка уже текла, обильно, постыдно, заливая простыню под ним. — Сильнее, чем в прошлый раз. Почему? — Физиология, — выдохнул Джисон, зажмуриваясь. — Ты врёшь. Пальцы Минхо скользнули ниже, между ягодиц. Один — сразу внутрь, без предупреждения, по самую костяшку. Джисон задохнулся, выгибаясь дугой. Его тело приняло палец легко, почти жадно, и Минхо тихо, удовлетворённо хмыкнул. — Ты готов, — сказал он. — Ты был готов ещё до того, как я к тебе прикоснулся. О чём ты думал, пока мы разговаривали? О море? О чайках? Или о том, как я буду тебя трахать? — Пошёл. Ты. Минхо ввёл второй палец. Медленно, с нажимом, поворачивая кисть, чтобы развести стенки. Джисон закусил губу, чувствуя, как внутри всё пульсирует, сжимается, требует большего. Третьего пальца он уже не выдержал — заскулил, подаваясь бёдрами навстречу, насаживаясь сам. — Пожалуйста, — вырвалось у него. — Хватит. Просто… хватит. — Пожалуйста — что? — Пожалуйста, трахни меня. Сейчас же. Из-за традиции. Как хочешь. Просто сделай это. Минхо вытащил пальцы. Джисон чуть не взвыл от потери наполненности, но альфа уже стягивал брюки, освобождая член. В тусклом свете углей он блестел от смазки — Джисон облизал губы, вспоминая его вкус. Тяжёлый. Солоноватый. Свой. — Повернись, — скомандовал Минхо. Голос был жёстким, не терпящим возражений. — На живот. Колени под себя. Джисон подчинился раньше, чем успел подумать о неподчинении. Перевернулся, упираясь локтями в подушку, прогибая поясницу. Поза была унизительной, открытой, абсолютно беззащитной — именно такой, какую он, по мнению отца, должен был принимать перед альфой. Но сейчас это не чувствовалось унижением. Чувствовалось правильным. Чувствовалось его собственным выбором. Минхо пристроился сзади. Одна рука легла на поясницу, надавливая, заставляя прогнуться ещё сильнее. Вторая направила член ко входу. Головка коснулась растянутого, истекающего смазкой кольца мышц — и Джисон задержал дыхание. — Скажи это, — потребовал Минхо. Голос прозвучал низко, почти рычаще. — Скажи, что ты делаешь это ради традиции. — Я делаю это… — Джисон всхлипнул, когда головка надавила сильнее, проталкиваясь внутрь, растягивая до сладкой, острой боли на грани удовольствия, — ради традиции. — Скажи, что я тебе не нравлюсь. Минхо вошёл до конца. Одним движением. Во всю длину. Джисон вскрикнул. Не от боли — от ошеломительной, ослепляющей наполненности. Член Минхо заполнил его целиком, до самого основания, и омега чувствовал каждую венку, каждую пульсацию внутри себя. Его пальцы сжали подушку, бёдра задрожали. — Скажи, — повторил Минхо, не двигаясь. Он стоял на коленях позади, одной рукой удерживая Джисона за бедро, второй — за загривок, не давая пошевелиться. — Скажи, что я тебе не нравлюсь, и я начну двигаться. Скажи, что это просто секс. Просто физиология. Ничего больше. — Ты мне не нра… Минхо качнул бёдрами. Коротко. Жёстко. Прямо по простате. Джисон подавился словами. Из горла вырвался сдавленный, животный стон. — Я не расслышал, — Минхо наклонился к его уху, не выходя, оставаясь внутри — горячий, твёрдый, неподвижный. — Повтори. — Ты… ах… блять… не нравишься… Ещё один толчок. Глубже. Резче. Джисон почувствовал, как по щекам текут слёзы — не от обиды, не от боли, а от переизбытка ощущений. Слишком хорошо. Слишком много. Слишком правильно. — Я тебе не нравлюсь, — Минхо начал двигаться ритмично, размеренно, с той самой убийственной точностью, с какой делал всё в своей жизни, — но ты раздвигаешь передо мной ноги. Не нравлюсь, но ты молишь меня о том, чтобы я трахнул тебя. Не нравлюсь, но ты мокрый так, словно ты в разгаре своей течки. Где же твоя логика, мой принц? — Нет… никакой… логики… — выстонал Джисон, уже не пытаясь врать. Слова превратились в бессвязные обрывки, мешаясь со стонами и всхлипами. Он подавался назад, навстречу толчкам, насаживаясь глубже, сильнее, требуя большего. — Просто… трахай… не останавливайся… Минхо не остановился. Он вбивался в податливое тело с методичностью, от которой у Джисона темнело в глазах. Каждый толчок — точно по простате. Каждое движение — выверенное, сильное, заполняющее до краёв. Кровать скрипела под ними, балдахин колыхался, тени от углей плясали на стенах, как безумные. Джисон потерял счёт времени. Он не знал, сколько это длилось — минуты, часы, вечность. Знал только, что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Даже в их первую ночь. Тогда это был спонтанный, дикий, отчаянный секс с незнакомцем. Сейчас это было… что-то другое. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия, но что пугало его куда сильнее, чем все угрозы отца вместе взятые. — Кончи для меня, мой принц, — прорычал Минхо. Его рука скользнула под живот Джисона, обхватывая его собственный, истекающий смазкой член. Пальцы сжались у основания, а большой палец прошёлся по головке — и этого хватило. Оргазм накрыл его сокрушительной волной — горячей, ослепительной, выбивающей весь воздух из лёгких. Он изливался на простыню, на пальцы Минхо, на собственный живот, чувствуя, как внутренние мышцы ритмично сжимаются вокруг члена альфы. И Минхо, сделав ещё несколько глубоких, рваных толчков, последовал за ним. Горячее семя заполнило Джисона, и он почувствовал, как у основания начинает раздуваться узел — альфа входил в него всё глубже, фиксируя их вместе, запирая в этом моменте. Они замерли. Оба тяжело дышали. Пот смешивался на коже, феромоны сплелись в такой густой, пьянящий дуэт, что у Джисона кружилась голова. Минхо осторожно, не выходя, сместил их на бок, укладываясь позади, прижимая омегу к своей груди. Его нос уткнулся в растрёпанные русые пряди — тёплые, пахнущие ванилью и сексом. — Традиция соблюдена, — прошептал Минхо хрипло. Его губы коснулись затылка Джисона. Джисон не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, ощущая внутри узел альфы — большой, горячий, пульсирующий в такт сердцебиению. Это было странное чувство. Не унизительное. Не противное. Просто… правильное. Как будто его тело наконец оказалось там, где должно было быть. — Ты не сказал «нет», — тихо добавил Минхо. — Заткнись, Ли Минхо. — Как скажешь, мой принц. Они пролежали так ещё некоторое время. Узел спал, и Минхо осторожно вышел, но не отодвинулся. Вместо этого он потянулся к прикроватному столику, взял влажное полотенце (Джисон даже не заметил, когда слуги успели его оставить) и так же бережно, без слов, принялся вытирать его живот. Потом — бёдра. Потом — между ягодиц. Движения были мягкими, и Джисон не знал, как на это реагировать. Когда Минхо закончил, он натянул на них обоих одеяло и снова лёг рядом. Между ними всё ещё оставалось пространство, но меньше, чем раньше. Гораздо меньше. — Завтра утром ты уедешь, — сказал Минхо в темноту. — Да. — А потом я приеду за тобой. Джисон помолчал. Потом повернулся на бок — спиной к альфе, но так, чтобы слышать его дыхание. — Ты был серьёзен, говоря о море? — спросил он. — Про чаек и жареных кальмаров? — Я никогда не обещаю того, чего не могу выполнить. Джисон прикрыл глаза. Усталость навалилась свинцовой тяжестью — тяжёлой, но не неприятной. Такой, после которой спится глубоко и без снов. — Я терплю тебя, Ли Минхо, — пробормотал он, уже проваливаясь в сон. — И это всё, на что ты можешь рассчитывать. — Пока что, — донеслось до него тихое. — Пока что. За окном начинало светать. Дождь кончился. Над башнями Грейлино занимался серый, но обещающий прояснение рассвет. Джисон засыпал в объятиях своего жениха. А завтра этот мужчина станет его законным супругом.