Когда сердце выбирает

Первое, что Тэхен увидел, когда вернулся домой после прогулки с сыном, — два больших чёрных чемодана, стоящие у самой двери. Они будто ждали его. Следом его взгляд наткнулся на Намджуна, который сидел в кресле, неподвижный, как статуя. Первая мысль Тэхена — командировка. Но слишком… много. Намджун всегда брал один маленький чемодан, и он никогда не уезжал без предупреждения. А сейчас — тишина, ожидание и два огромных чемодана, при виде которых по спине Тэхена побежал холодок. Вон восторженно бегал вокруг чемоданов, катая их взад-вперёд, смеялся, хлопал в ладоши — ровно так, как смеются дети, которых мир взрослых ещё не касался. В воздухе царила тревога. — Тэхен, — голос Намджуна был тихим, уставшим, будто прошёл через тысячи бурь. — Сядь. Нам нужно поговорить. Тэхен впервые заметил, как выглядит альфа. Не просто плохо. Разбитым. Лицо бледное, губы подрагивают, взгляд будто проваливается в пустоту. Словно человек, который уже попрощался — и теперь просто должен произнести последние слова. Тэхен сел. Его ладони стали холодными. — Что случилось? — спросил он, но голос прозвучал чужим, осевшим. Намджун не ответил сразу. Сначала посмотрел на Вона — на маленькую жизнь, которая со смехом катала чемоданы. Тэхен сел на кресло рядом с ним и вдруг Намджун опустился на колени перед Тэхеном. Перед ним. За двадцать лет он никогда так не делал. Тэхен перестал дышать. Альфа осторожно взял его руки, как берут что-то хрупкое. Его пальцы дрожали — он прятал это, но дрожь выдавали еле заметные толчки в запястьях. Намджун гладил его ладони медленно, будто запоминал каждую линию, каждую теплоту, которую вот-вот потеряет. Он поцеловал Тэхена в руки — обе — так нежно. И только потом заговорил: — Я помню тот день, как вчера, — начал он хрипло. — День, когда ты признался мне в любви. Он громко сглотнул. — Тогда я был так счастлив. Я никогда не умел показывать эмоции… но внутри меня всё горело. Я был счастлив и напуган одновременно. Счастлив, потому что мои чувства оказались взаимными. Напуган — потому что в тот момент мой отец уже договорился о моей свадьбе. И я… я не мог сказать тебе этого. Я не хотел отказываться от тебя. От нас. Тэхен замер. Намджун никогда не говорил о тех днях вслух. Он смотрел на него, но ощущал, будто всё происходит вдалеке, в тумане. В теле была только незнакомая дрожь. Намджун продолжал, и каждая фраза падала между ними, как стеклянные осколки: — Я всегда был трусом. Всегда чего-то боялся. Но больше всего — потерять тебя. Я честно пытался развестись с женой. После развода сразу купил билеты в Италию… для нас. И кольцо. Я хотел сделать тебе предложение там. Тэхен слушал. Дыхание было неглубоким, руки холодели. Он об этом… никогда не знал. — А потом отец снова всё решил за меня. Свадьба с Юнги. И я… снова струсил. Снова выбрал путь, который прописал отец, а не сердце. Он опустил голову. — Мой отец управлял каждой частью моей жизни. А я… даже не заметил, как терял самое светлое, что у меня когда-либо было. Твою любовь, которая освещала мне путь. Альфа говорил дальше, слова текли, как исповедь, которую он носил слишком долго. — Ты знаешь… мне много лет снился наш ребёнок. Первый. Мальчик-омега. Он приходил ко мне так часто, что я будто жил двойной жизнью — там, где мы были семьёй. Были счастливы. Сейчас ему было бы пятнадцать. — Он улыбнулся сквозь дрожащие слёзы. — Прости меня. За всё, что я разрушил. Тэхен уже хотел подняться — просто уйти из-под этого напора эмоций — но Намджун продолжил, словно боялся упустить последнюю возможность. — Я ненавидел себя. Каждый раз, когда ты плакал из-за меня. Каждый раз, когда причинял тебе боль. Эта ненависть ко мне самому росла, пока не превратилась в чудовище, которое я сам себе создал. Ты был единственным человеком, который любил меня. Искренне. А потом появился Вон… и теперь он — единственный кто любит меня. Без условий. Просто любит. И мне страшно… до ужаса страшно… потерять его тоже. Голос сорвался. — Я люблю вас. Вы — всё, что у меня есть. Вы мой свет. Он замолчал, будто собираясь с последними силами. — Ты… ненавидишь меня, да? — прошептал он. — Я знаю. Ты отворачиваешься, когда я хочу тебя обнять. Тебе неприятны мои поцелуи… — он тяжело выдохнул. — Это больно. Очень больно — видеть ненависть в глазах того, кого любишь. И в этот момент Вон подбежал, обнял его за шею, болтая ножками в воздухе. Маленькие ручки доверчиво обвили его. Намджун обнял сына так, будто удерживал последнюю нить своей жизни. Губы дрожали, глаза блестели. — Тэхен… я дам тебе развод, — сказал он наконец. — Но… не разлучай меня с сыном. Пожалуйста. И постарайся… не ненавидеть меня. Я правда любил тебя. И люблю. Просто я не знаю, как правильно это выражать. Мне жаль, что я не смог сделать тебя счастливым. Надеюсь, ты станешь счастливым… без меня. Вон взял лицо Намджуна в ладошки и прошептал: — юбю… юбю… Эти маленькие слова разрезали Намджуна на тысячу частей. Он заплакал уже не сдерживаясь, прижимая сына к себе. Открыто, громко, неумело, как человек, который давно забыл, что такое плакать на вздохах. — И я люблю тебя, мой мальчик, люблю вас обоих… — дрожащим голосом повторял он. Тэхен стоял, не зная, что делать с тем, что слышит. С тем, что чувствует. Его голова была как набитый ватой ком. Никогда за двадцать с лишним лет он не видел Намджуна таким. Он поднялся, всё ещё держа Вона на руках. Взял Тэхена за руки — осторожно, как в первый раз. — Прости меня. И… спасибо. За любовь. За сына. Эти пять лет были самыми счастливыми в моей жизни… потому что каждый вечер я возвращался в дом, где был ты. Он поцеловал его в висок — мягко, прощально, так, словно ставил последнюю точку в двадцатилетней истории. Передал Вона в руки Тэхена. И пошёл к двери. Он хотел обернуться. Господи, как хотел. Но знал — если сделает это, не сможет уйти. Он нажал кнопку лифта слишком быстро, словно убегал. Загрузил чемоданы в багажник, сел за руль. Сердце грохотало. Он чувствовал, будто оставил в той квартире не часть себя — а всего себя. Тэхена. Сына. Всю жизнь. Руки на руле тряслись. Он остался один. Без дома. Без света. Без них. Он ударил по рулю — раз, другой, третий — срываясь на крик. И заплакал, уронив голову на руль. Больно, беззвучно, как человек, у которого забрали то, за что он держался почти всю жизнь.

***

Бракоразводный процесс прошёл удивительно быстро. Адвокат Намджуна сам отправил Тэхену документы: заявление, чёткий почерк Намджуна, его просьба о разводе — и графа, где требовалась лишь подпись омеги. Всё выглядело так, будто Намджун давно к этому готовился. Тэхен ничего у него не просил. Но Намджун оставил ему квартиру, приличную сумму компенсации и пообещал помогать и ему, и Вону — всегда, чем сможет. И всё же… за эти три недели в жизни Тэхена почти ничего не изменилось. Казалось, просто однажды Намджун вышел из его жизни — тихо, без скандала, без объяснений — в тот момент, когда Тэхен меньше всего этого ожидал. Каждый день Намджун звонил по видеосвязи, чтобы увидеть сына. Иногда поздно вечером, иногда среди дня — будто проверял, всё ли в порядке, но на деле спрашивал только о Воне. А сам Тэхен в это время стоял где-то на заднем плане, держал телефон, слушал их короткие разговоры и чувствовал, все встает на свои места. Он поставил подпись под документами, и развод оформили удивительно быстро — будто без следа, без паузы, без попытки что-то удержать. Так легко, что у Тэхена возникло ощущение, будто их брака и правда никогда не существовало. Словно это были не годы жизни, а всего лишь короткая, случайная глава, которую кто-то чужой удалил одним нажатием клавиши. Он рассказал обо всём Чан-у. Тот приехал в тот же вечер, будто только и ждал звонка. Они сидели на кухне, освещённой тусклым тёплым светом лампы, распивая вино. И когда Тэхен, чуть хмельной, признался, что теперь официально разведён, Чан-у почему-то совсем не удивился. Он мягко улыбнулся: — Это то, чего ты хотел. Теперь ты можешь жить своей жизнью. А вот Сокджин действительно удивился. Он тут же забрал Тэхена и Вона, посадил в машину, и они на пару дней уехали всей семьёй в Муи-до — к морю, к тишине и простому отдыху. Отдых пошёл Тэхену на пользу. Вону — тем более. Ребёнок был в восторге: босиком бегал по горячему песку, визжал, когда волны ласково накатывали на его маленькие ступни, и смеялся, когда Сокджин подбрасывал его вверх. Хёджин обнимала Тэхена так искренне, будто не виделись год, а малышка Ари стала тенью Вона — или наоборот. Они не отлипали друг от друга. Вон бегал за Ари, повторял за ней всё: прыжки, танцы, даже пробовал сделать сальто, чем вызывал смех у всех взрослых. Вечерами, когда море темнело, а воздух становился прохладным, Тэхен сидел рядом с Сокджином, опуская голову ему на плечи и рассказывал ему то, что долго держал внутри. Они говорили до ночи — так, будто наверстывали годы редких встреч. Хотя жили в двух кварталах. Когда после отдыха они возвращались домой, усталые, но немного спокойнее, Сокджин настоял: — Ты должен рассказать родителям. Не один. Я пойду с тобой. Тэхен не хотел. В груди что-то холодело при одном только упоминании об отце. Но он понимал, что разговор неизбежен. На следующий день он позвонил маме и сказал, что приедет вечером вместе с Сокджином. Аин обрадовалась так искренне, что у Тэхена сердце дрогнуло. Пообещала приготовить их любимые блюда — и, конечно, сдержала слово. Дом встретил их запахом тёплой, домашней еды. И самой Аин — которая почти не выпускала Вона из рук, будто скучала по нему больше, чем по сыну. За ужином, когда Тэхен наконец сказал о разводе, Аин ахнула, прикрыла рот ладонью, испуганно посмотрела на мужа. А Минджун… не удивился вовсе. Он только произнёс хмуро и почти равнодушно: — Не получилось у тебя быть хорошим мужем. Семью сохранить — тоже. Тэхен опустил взгляд, будто слова отца были чем-то ожидаемым, привычным, давно знакомым. Минджун почти не говорил с ним весь вечер. Зато с Сокджином — наоборот. С интересом, с уважением. Он хлопал его по плечу, смеялся, хвалил. И что-то в груди Тэхена сжалось. Он вдруг отчётливо понял, что ему хочется, чтобы отец так же улыбнулся ему. Чтобы спросил, как он. Чтобы хотя бы раз обнял. Но он не мог вспомнить, когда такое было в последний раз. В детстве — да, когда ему было восемь-девять. Тогда отец сажал его на колени, обнимал. А потом… как будто всё оборвалось. К Вону же отец относился отлично — гладил по спине, давал сладости. Вон сиял от счастья, каждый раз подбегая к дедушке. Когда они собирались уходить, отец вдруг спросил: — И что ты намерен делать? Побежишь к тому мальчишке? Тэхен поднял глаза, встретился с его взглядом — прямым, тяжёлым. Но ничего не ответил. Потому что не знал. Не знал, что будет дальше, как будет жить. Но одно он понимал точно: теперь он будет жить для себя и для сына. А вот что насчёт Чонгука… Он даже представить не мог. После того ужина у друзей они больше не виделись. И почему-то Тэхен был уверен: в ближайшее время их пути точно не пересекутся. Но у судьбы — а точнее, у Чонгука — оказались свои планы. Был тёплый летний вечер пятницы. Воздух пах нагретыми деревьями, водой и сладкой ватой, которую продавали у входа в парк. Тэхен медленно прогуливался по аллее возле дома, следуя за Воном. Малыш катался на самокате, звонко смеялся, иногда оглядывался на папу — просто чтобы убедиться, что тот рядом. Тэхен улыбался, наблюдая за ним, будто впитывая каждый маленький момент счастья. Он даже не заметил, как упустил секунду — ту самую, когда Вон, слишком увлечённый своим самокатом, не увидел человека перед собой. Колёса заскрипели, малыш потерял равновесие — и в следующее мгновение чьи-то сильные руки поймали его прежде, чем он бы упал. Мужчина присел перед Воном на корточки, удерживая за плечи. Вон дёрнулся, испугался, губы дрогнули — но, увидев лицо незнакомца, почему-то мгновенно перестал плакать. Он только повернул голову в поисках папы. А Тэхен уже бежал к ним. — Малыш, всё хорошо? — мягко спросил мужчина. — Не ударился? Тэхен подхватил сына на руки, прижал к себе и только потом взглянул на того, кто спас Вона от падения. И его сердце сорвалось на секунду. Чонгук. Он поднялся. И Чонгук тоже медленно встал, глядя прямо на него. — Привет, — тихо сказал альфа. — Привет… — так же тихо ответил Тэхен. Вон не сводил глаз с Чонгука, и вдруг его лицо просветлело — узнал. Альфа протянул ему коробку, которую держал. Малыш увидел изображение и моментально оживился. — Спайдермен! Папа, спайдермен! — радостно повторял он. Тэхен улыбнулся. — Да, сынок. А что нужно сказать дяде? — Паси… бо! — Вон смешно растянул слово и отбил Чонгуку пятёрку. Чонгук улыбался — искренне, тепло, как будто этот маленький жест значил для него больше, чем должен был. — Можно погулять вместе с вами? — спросил он, переводя взгляд на Тэхена. Тэхен кивнул, не скрывая улыбки. И они пошли вдоль реки, шаг в шаг, будто их троих связывала одна невидимая нить. Ели мороженое, кормя по пути ленивых голубей, которые смело подходили почти к самым ногам. Запускали мыльные пузыри — прозрачные, дрожащие, переливающиеся всеми цветами заката. Вон с визгом ловил их ладошками, то заливался счастливым смехом, то неожиданно прятался за колено Тэхена, будто прозрачные сферы могли его догнать. Уличный музыкант неподалёку перебирал струны — мягко, тепло, как будто пел для них троих. И в какой-то момент Чонгук чуть наклонился к Тэхену, сделал шаг ближе, и они оба, не договариваясь, медленно закружились под тихую мелодию. Совсем ненадолго. Но этого взгляда, этой секунды было достаточно, чтобы сердце Тэхена дрогнуло. Рядом с Чонгуком время будто текло иначе — мягко, неторопливо, как тёплая вода. Они не заметили, как небо потемнело, как зажглись огоньки вдоль тропинки. Заметили только одно: им было хорошо. Просто. Спокойно. Так, словно в их жизни вернули ту часть света, которую когда-то забрали. Когда Вон устал, ножки его стали вязкими, и он уже не хотел идти сам. Чонгук даже не спрашивал — легко подхватил малыша и посадил себе на шею. Вон довольно хихикнул, запуская маленькие пальцы в его волосы, словно это было самое лучшее приключение на свете. Тэхен шёл рядом — тихо, с тем самым едва заметным, но тёплым выражением лица. Он нес самокат и коробку со Спайдерменом, которой сын доверил только папе, и глядел вперёд, чувствуя, как этот вечер медленно отпечатывается внутри него чем-то важным и нежным. У дома омеги они остановились. Тэхен вдохнул поглубже, будто собираясь с духом. — Спасибо за вечер, — сказал он. — И… может… зайдёшь? В его голосе было лёгкое сомнение. Будто он сам боялся своего приглашения. Чонгук аккуратно снял Вона со своих плеч, поставил на землю и посмотрел на Тэхена. — Нет, не зайду. Лицо Тэхена едва заметно изменилось — разочарование скользнуло по взгляду. Но прежде чем оно успело закрепиться, Чонгук добавил: — Но приеду завтра в семь вечера за тобой. Хочу пригласить тебя на ужин. Тэхен открыл рот, чтобы сказать, что Вона оставить не с кем, но альфа уже опередил его: — Чан-у и Чимин с радостью посидят с этим чудесным мальчиком, — он потрепал Вона по волосам. — Им как раз нужна практика. Намекая на скорое пополнение. Тэхен рассмеялся — тихо, искренне. — Хорошо, — сказал он. — Я буду готов к семи. А сам уже мысленно перебирал, что наденет, как уложит волосы… как будет выглядеть рядом с ним. — Тогда… пока, — сказал Чонгук. — Пока, — мягко ответил Тэхен. И эта ночь впервые за долгое время казалась ему тёплой. Настоящей. Полной ожиданий.

***

Тэхен долго стоял перед шкафом. Сегодня будто все рубашки сговорились быть одинаковыми, а он — слишком растерянным. В конце концов он выбрал светлую, простую, но изящно сидящую рубашку из тонкой ткани. Рукава он слегка закатал, открывая аккуратные запястья и мягкие линии рук. Верхняя пуговица осталась расстёгнутой — почти незаметная деталь, но она придавала образу едва уловимую, интимную свободу. Классические брюки тёплого шоколадного цвета подчёркивали его стройность, ложились ровно и без усилий создавали ощущение утончённой, неброской элегантности — такой, которая не требует доказательств. Тонкий кожаный ремень и часы с коричневым ремешком завершали образ. Но главным штрихом была серебряная цепочка на его шее. Тонкая, лёгкая, она едва виднелась из-под воротника, поблёскивая при движении. На маленьком кулоне — почти незаметная гравировка: world is yours. Слова, которые он носил близко к сердцу. На полу Вон рисовал толстым ярким карандашом, но, подняв голову и взглянув на папу, замер. — Папа… красивый. Тэхен рассмеялся тихо, тронутый до глубины души. От двухлетнего ребёнка это звучало особенно искренне. Он в последний раз проверил собранную сумку подгузник, салфетки, бутылочка, любимая игрушка. Всё было на месте. Они вышли на улицу, держась за руки. Вон шагал короткими шажками, иногда подпрыгивая. Чонгук стоял возле машины. Когда он увидел их, его лицо мягко изменилось — будто всё, что он собирался сказать, растворилось, оставив только чистую искренность. Вон остановился, вытянул руки к нему: — Дя! Чонгук рассмеялся, присел и поднял малыша. Обнял его одной рукой, а другой поправил непослушную прядку волос на лбу. — Привет, малыш. — Пивет… — пробормотал Вон, уткнувшись носом ему в плечо, словно он был частью чего-то тёплого и знакомого. В этот момент подъехал Чан-у. Чонгук поздоровался и аккуратно передал ему ребёнка. Вон сразу протянул игрушку: — Смотли… спайдерман. — Ого! Какой сильный Спайдермен! — искренне удивился Чан-у, и Вон расплылся в улыбке. Тэхен поцеловал сына в макушку. — Папа быстро, хорошо? Вон серьёзно кивнул. — Угу… Когда машина с ребёнком отъехала, на улице остались только Тэхен и Чонгук. Тишина между ними была мягкой, будто сама ночь задержала дыхание. Чонгук подошёл ближе. Его взгляд скользнул по Тэхену медленно, осторожно — так смотрят, когда не могут поверить, что человек перед тобой настоящий. — Ты… — он чуть улыбнулся. — Ты очень красивый. Тэхен смутился и отвёл взгляд. — Спасибо. Чонгук открыл перед ним дверь машины. Жест простой, но от него по коже Тэхена пробежала тёплая дрожь. — Поехали? — спросил он мягко. Тэхен кивнул. — Да. Машина двигалась неторопливо, будто не желая спешить. За окнами проплывали старые киоски, выцветшие вывески, узкие улочки, которые Тэхен знал почти наизусть. Но сегодня всё казалось немного другим и одновременно таким правильным. Чонгук бросал на него короткие взгляды, но молчал. И это молчание было удивительно тёплым. — Голодный? — спросил он, когда остановились на светофоре. — Немного. — Хорошо. Думаю, тебе понравится, куда я тебя везу. Он не объяснил куда. И Тэхен не спрашивал. Они остановились на узкой, тихой улице высоко на холме. Внизу раскинулся Сеул — светящийся, живой, будто бескрайнее море огней. Наверху же было удивительно спокойно. — Здесь так красиво… — выдохнул Тэхен. — И вкусно, — улыбнулся Чонгук. Они сели за стол прямо на улице. Над ними висели тёплые лампы, по стене стекала тень от старых растений, музыка из колонки тихо играла старую корейскую песню. Домашняя, уютная, пахнущая жизнью атмосфера. Хозяйка принесла меню, но Чонгук поклонился: — Добрый вечер, госпожа Пак. Нам два кимчи-чиге, зелень, свинину. И побольше риса. — Он посмотрел на Тэхена. — Ты же голодный. — Да… — тихо сказал Тэхен. Еда пришла быстро. Пар поднимался над бульоном, пахло острым перцем и горячим рисом. Тэхен сделал первый глоток — и понял, как всё напряжение уходит. Простая, тёплая еда. Та, которой ему иногда так не хватало. — Вкусно? — спросил Чонгук. Тэхен кивнул, глаза слегка дрогнули. — Очень. Они ели спокойно, не пытаясь заполнять паузы. Иногда их взгляды пересекались — мягко, почти робко. Иногда Тэхен ловил на себе взгляд Чонгука дольше, чем ожидал. И от этого внутри становилось удивительно тепло. Когда они почти доели, Чонгук тихо сказал: — Я… часто думал о тебе. Всё это время. Слова упали между ними, будто что-то дорогое и хрупкое. Тэхен поднял глаза. — Почему? — спросил он, хотя знал, что боится ответа. Чонгук слегка прикусил губу, подбирая слова. — Потому что забыть тебя невозможно. Ты… особенный. Всё, как ты смотришь, говоришь… будто внутри спрятан целый мир. Тэхен замер — ему стало сложно дышать. — И ещё… — продолжил Чонгук мягко. — Ты хороший папа. Очень. И это тебе идёт. Что-то тёплое и болезненно-нежное распахнулось в груди Тэхена. — Чонгук… я… — его голос дрогнул. Он хотел сказать «я тоже», хотел рассказать всё. Но память предательски подкинула образ отца. Ту страшную ночь. Тот крик. И альфу, который едва остался жив. Слова застряли. — Даже если… даже если я развёлся, — выдохнул Тэхен, сбивчиво. — У Вона есть отец. И они… они любят друг друга. Я не хочу разрушать то, что у них есть. Чонгук посмотрел на него долго, внимательно, но мягко. Ничего не сказал — и в этом было больше понимания, чем в любых словах. — Хочешь прогуляться? — спросил он. — Хочу, — едва слышно ответил Тэхен. Ночь была тёплой, влажной. Лампы вокруг разливали мягкий жёлтый свет. Где-то вдалеке играла музыка. Они шли рядом, медленно, будто боялись спугнуть это хрупкое спокойствие. И вдруг Чонгук протянул руку. Не требовательно. Просто… предложил. Тэхен посмотрел на его ладонь. Один миг. Один вдох. И он вложил свою руку в его. Осторожно. Мягко. Так, будто в мире наконец всё заняло своё место. Они шли, держась за руки. И впервые за долгое время Тэхен чувствовал себя не одиноким. Не потерянным. А нужным. Чонгук повернулся к нему, улыбнулся уголками губ. — Я очень рад, что мы встретились снова. — Я тоже, — тихо сказал Тэхен. И улыбнулся. Чонгук поднял взгляд на Тэхена, будто спрашивая разрешения последним, едва заметным движением ресниц. И, когда Тэхен не отвёл взгляда, не отступил ни на шаг, — альфа осторожно коснулся кончиками пальцев его подбородка. Тёпло. Нежно. Почти трепетно. Он наклонился ближе — медленно, будто давая омеге время отступить, если тот передумает. Но Тэхен не передумал. И когда их губы встретились, поцелуй был сначала едва ощутимым — как воспоминание, как тень того, что они потеряли. Нежное касание, будто Чонгук снова учился на ощупь: мягкости его губ, теплу дыхания, знакомому, но забытом вкусу. Пальцы альфы легли на талию Тэхена. Осторожно. Не удерживая — просто приближая. Убирая то маленькое расстояние, которое ещё оставалось между ними. Тэхен вдохнул резко, но не от страха — от того, что наконец нашёлся в этих руках. Он обнял Чонгука за шею. Движение было лёгким, но в нём было столько тоски, что у Чонгука на секунду дрогнули пальцы. Поцелуй стал глубже. Теплее. Настойчивее. Будто в этой короткой секунде они пытались вернуть все годы, что были украдены. Вся недосказанность, боль, память — всё растворилось. Остались только они вдвоём, дыхание к дыханию. Тэхен чуть приподнялся на носках, закрывая глаза, и тихий, почти неслышный стон сорвался с его губ, тонко дрогнув между ними. Он сжал пальцами футболку Чонгука и, едва отрываясь от поцелуя, прошептал — хрипло, сбивчиво, искренне: — Я хочу тебя… Слова, сказанные не телом — сердцем. Тоской, которая копилась слишком много лет. Тэхен, уже полностью обнажённый, откинулся на мягкую гостиничную кровать. Он не отводил взгляда, следя, как Чонгук снимает с себя последнюю вещь — медленно, уверенно, будто обнажая не только тело, но и годы тишины между ними. Тэхен смотрел на него заворожённо. На широкие плечи, которые он помнил на ощупь. На подтянутый живот, на линию мышц под кожей, на руки, в которых он когда-то чувствовал себя в полной безопасности. С годами Чонгук стал ещё красивее — мужественнее, притягательнее, сильнее. И Тэхен ловил себя на том, что просто не может отвести взгляд, будто боялся потерять даже мгновение. Чонгук открыл прикроватную тумбочку, нашёл презерватив и быстро разорвал упаковку. Движения его были уверенными, точными — и от этого по телу Тэхена прошла волна жара. Он смотрел на альфу и вдруг понял ясно, отчётливо, до боли: он не хотел, чтобы кто-то другой видел Чонгука таким; не хотел, чтобы чужие руки касались его; не хотел, чтобы кто-то ещё называл его своим. Это чувство накрыло его медленно, но полностью — тихое, собственническое, острое. Чонгук устроился между его бёдер, аккуратно направляя Тэхена, помогая ему раскрыться для него шире. Наклонившись, он коснулся его губ медленным, неспешным поцелуем — таким, в котором было больше нежности, чем спешки. И в тот же момент, таким же осторожным, тягучим движением, он заполнял его собой. Тэхен, перехватив дыхание, оторвался от его губ, застонал и впился зубами в плечо Чонгука, когда почувствовал, что альфа полностью в нем. Чонгук остановился на мгновение, позволяя телу Тэхена привыкнуть, позволяя дыханию выровняться. Его ладони лежали на бёдрах омеги — тёплые, надёжные, поддерживающие. И когда он почувствовал, как Тэхен сам делает лёгкое, почти неосознанное встречное движение, он начал плавно двигаться. Сначала медленно, бережно, будто настраивая их ритм. С каждым новым движением омеги — чуть глубже, чуть смелее. Их тела сами нашли нужную траекторию, нужную скорость. Чонгук склонился, прижимаясь губами к Тэхену — в губы, в щёку, в изгиб шеи, в плечо. Его поцелуи были тёплыми, настойчивыми, будто он хотел заполнить каждую клеточку кожи омеги своим дыханием. На шее он задерживался дольше всего — возвращался туда снова и снова, словно не мог насытиться этим местом. — Чонгук… — выдохнул Тэхен, голос дрогнул. — Не оставляй… — Я помню, мой принц, — прошептал альфа, мягко перебивая. — Не оставлять следы. Он говорил так — будто обещал. Хотя сам был не прочь, чтобы следы оставляли на нём. И Тэхен это чувствовал, ловил по его дыханию, по дрожащей коже под зубами — и отвечал смело, кусая его шею, плечи, те места, где альфа позволял ему быть таким, каким он хотел. Движения Чонгука становились глубже, увереннее, и комната заполнилась приглушёнными звуками — их дыханием, громкими стонами, шелестом простыней под ними. Тэхен выгнулся под ним, пальцы царапнули воздух, а затем его спину, и в долгом, срывающемся стоне он отдался чувству, накрывшему его теплом и дрожью. Ещё несколько сильных, ровных движений — и Чонгук последовал за ним, тяжело выдыхая ему в шею, будто теряя опору в этом мгновении. - Я люблю тебя, - прошептал Чонгук. Он утонул в омеге, мягко накрыв его своим телом, прижимая близко, как будто боялся, что отпускать его больше нельзя. Тэхен обвил его руками, и их дыхания какое-то время звучали одинаково — сбивчивые, горячие, живые. В эту секунду казалось, что годы разлуки и боли наконец перестали иметь значение. Они просто держали друг друга. И были — впервые за долгое время — не одиноки. — Сколько времени? — Тэхен зашевелился под ним, пытаясь поймать дыхание. Чонгук нехотя разжал объятия, потянулся к телефону, лежащему на тумбочке, посмотрел на экран и вздохнул: — Полдвенадцатого… — Господи… уже так поздно. Мне нужно вернуться к Вону. Он рывком поднялся с кровати и начал быстро собирать разбросанную на полу одежду, торопливо натягивая её на себя. Чонгук последовал его примеру — тоже оделся, и не обменявшись ни словом, они покинули номер, который всего несколько минут назад стал свидетелем их близости. В машине повисла тягостная, почти осязаемая недосказанность. Чонгук чувствовал, что многое хотел сказать омеге… и ещё больше хотел услышать. Но момент будто уплывал между пальцев, не оставляя им возможности говорить. Он ждал в машине, пока Тэхен зашёл за сыном. Через несколько минут омега вернулся — с уже спящим Воном на руках, осторожно устроившись с ним на заднем сиденье. Оставшуюся дорогу они проехали в молчании. Не тяжёлом — скорее хрупком, как будто любое слово могло разрушить то, что между ними только начало восстанавливаться. Чонгук плавно остановился перед домом Тэхена и вышел вместе с ним из машины, намереваясь провести их до двери. Но омега тут же покачал головой: — Спасибо, я сам справлюсь, — сказал он, пряча взгляд. — Хорошо… тогда… я приеду… — Нет, не приезжай, — перебил Тэхен резко, быстрее, чем хотел. Чонгук нахмурился и осторожно коснулся его локтя, словно боялся спугнуть: — Тэхен… Омега выдохнул, отвёл глаза и сказал тихо, почти шёпотом: — Я сам позвоню. Пока. И ушёл — быстро, почти бегом, будто пытался сбежать не от Чонгука… а от собственных чувств.