Чем пахнет спокойствие

Суббота наступила с тем же серым, безразличным небом, но для Ки Хуна оно сияло ярче любого солнца. Он провёл утро в лихорадочной подготовке, хотя подготовка заключалась в бесконечном перекладывании вещей с места на место и в десятикратной проверке, не села ли на его тёмно-синий свитер кошачья шерсть (даже пусть в доме нет и не было никакой кошки уже несколько лет). В кармане куртки лежал его талисман — серебряная лошадка от Сан Ву. Сегодня он верил в её силу как никогда. «Успокойся, это не свидание. Это просто... благодарность. Выходной между коллегами», — твердил он себе, но предательское ёканье сердца сводило на нет все попытки успокоиться. Ки Хун даже заглянул в Интернет, чтобы освежить в памяти правила этикета: кто оплачивает развлечения, если пригласил он? Стоит ли предлагать оплатить его часть? В итоге, он снял с карты больше наличных, чем обычно, на всякий случай. Парк развлечений «Весёлый Кальмар» встретил его оглушительным потоком звуков, который был слышен ещё за поворотом. Визг тормозов американских горок, заливистая музыка каруселей, смех детей и крики сливались в единый, праздничный гул. Воздух был густым и сладким от запаха жареной выпечки, сахарной ваты, жареных орехов и полным чего-то торжественного — аромата праздника и беззаботности. Ряды разноцветных лампочек, хоть и неярких в сером дневном свете, уже готовились к вечернему шоу, обещая превратить это место в сказочное королевство. Ин Хо ждал его у главных ворот, прислонившись к ограде, и вид его заставил сердце Ки Хуна сделать сальто. На профессоре не было строгого костюма — только тёмные, идеально сидящие джинсы и тёмно-бордовая куртка на молнии, из-под ворота которой виднелся серый свитер. Он выглядел... обычным. Неприступно красивым, но обычным. И это было даже более сокрушительно. Ин Хо старательно делал вид, что занят чем-то в телефоне, чтобы не пялиться так откровенно на подходящего к нему Ки Хуна. — Вы пришли, — произнёс Хван, поднимая взгляд на Ки Хуна, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. Он убрал телефон в карман. — Я же обещал, — произнёс Ки Хун, чувствуя, как краснеют уши. — Спасибо, что согласились составить компанию. У вас могли быть дела и... — Я всегда выполняю свои обещания, — мягко перебил его Ин Хо, и его взгляд скользнул по лицу Ки Хуна, будто оценивая его состояние. — И предпочитаю думать о приятном. Вы хорошо выглядите. Отдохнувшим. «Если бы вы знали, сколько сил мне стоило не выглядеть так, будто я пробежал марафон от одного только ожидания», — пронеслось в голове у Ки Хуна. Он почувствовал себя размягчённым маслом, готовым растаять от этого простого, внимательного взгляда. — Спасибо. И вы... тоже, — пробормотал он, чувствуя себя подростком на первом свидании. Ин Хо промолчал. Они вошли в парк, и Ки Хуна сразу накрыла волна ностальгии. Воспоминания о детстве, редких поездках с матерью, запах жареной кукурузы и чувство полного, безоговорочного счастья... Он закрыл глаза на секунду, вдыхая этот знакомый, волшебный коктейль из звуков и запахов праздника. — С чего начнём? — спросил Ин Хо, нарушая ход его воспоминаний. — Американские горки? Или что-то... менее экстремальное? Для раскачки. Глаза Ки Хуна блеснули озорством. Адреналин был именно тем, что ему было нужно, чтобы разрядить напряжение и сжечь лишнюю энергию. — Горки! — утвердил он с решимостью, которой никогда не чувствовал прежде. — Только самые страшные. Чтобы дух захватывало. «Смертельный Каньон» – то, на что пал их выбрал. И Ки Хун пожалел об этом выборе уже через минуту, когда их вагонетка с оглушительным грохотом понеслась вниз по первому почти вертикальному спуску. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди первобытный крик, который Ки Хун тщетно пытался подавить. Он вжался в сиденье, сжимая поручень до побеления костяшек. Мир превратился в мелькание рельсов, неба и перевёрнутых деревьев. А потом, в самый пик падения, он рискнул бросить взгляд на Ин Хо. Тот сидел довольно спокойно. Его лицо было невозмутимой маской, лишь ветер трепал идеально уложенные волосы, придавая им беспорядочный, живой вид. Но в уголках его глаз Ки Хун увидел те самые лучики морщинок — верный признак сдерживаемой улыбки, а может даже и насмешки. Это зрелище — полный контроль Ин Хо над собой и над ситуацией на фоне хаоса и беззащитности Ки Хуна — было почти так же головокружительно, как само падение с высоты. Когда вагонетка, наконец, затормозила на финише, Ки Хун выдохнул, и его тело обмякло. Ноги были ватными. — Господи, — прошептал он, переводя дух. — Я думал, моё сердце выпрыгнет и укатится куда-нибудь к ларьку с мороженым. — Стоит проверить, на всякий случай, — заметил Ин Хо, отстёгивая ремень безопасности. — Но вы кричали очень... воодушевлённо. Это обнадёживает. — Я не кричал! — возмутился Ки Хун, с трудом вылезая из кресла и пошатываясь. — Это... это был выдох облегчения. Очень мощный. — Конечно, — согласился Ин Хо, и на этот раз улыбка стала более явной. Она преобразила некогда строгое лицо, сделав его беззаботнее и невероятно притягательным. Ки Хун замер, заворожённый. «Он должен улыбаться чаще. А лучше всегда. Да, точно всегда». Далее была стрельба в тире. Ин Хо, как и предсказывал, оказался тем ещё снайпером. С невозмутимым видом профессора, читающего лекцию о Ренессансе, он поднимал винтовку, прицеливался на секунду и сбивал одну за другой все мишени – шарики, двигающиеся уточки, даже крошечную звездочку в самом углу. Хозяин ларька с нарастающей тоской в глазах вручил ему самого большого плюшевого медведя, которого Ки Хун когда-либо видел. Он был размером с семилетнего ребёнка и имел глупое, доброе выражение морды. — Для вас, — Ин Хо протянул игрушку Ки Хуну. — Ой, нет, я не могу... Это же ваша победа, — запротестовал тот, чувствуя, как горит лицо. Быть таким беспомощным и таким одарённым одновременно было смущающе. — Я настаиваю. В качестве трофея за пережитый ужас на «Смертельном Каньоне». И в качестве компенсации за моё скверное чувство юмора. — Не совсем уж у вас плохое чувство юмора, если так подумать... Медведь был огромным, мягким и пах ванилью с пылью. Тащить его было неудобно, но Ки Хун прижал его к груди, чувствуя себя нелепо, по-детски счастливо и невероятно защищённо. Этот медведь был вещественным доказательством того, что сегодняшний день реален. Они ели сладкую вату, которая таяла на языке, оставляя липкие розовые усы. Ки Хун, пытаясь отнять у Ин Хо последний клочок, в шутку испачкал ему нос, и тот, фыркнув, ответной атакой вымазал ему щёку, что вызвало у Ки Хуна такой заливистый, искренний смех, что на них обернулись несколько прохожих. Они пихались плечами и спотыкались в зеркальном лабиринте, и Ки Хун хохотал до слёз, глядя на десятки искажённых, растянутых и укороченных отражений Ин Хо, который впервые за весь день выглядел по-настоящему смущённым и растерянным. Они проиграли кучу мелочи в попытке выудить уточку из воды, и Ин Хо, к всеобщему удивлению (и собственному раздражению), оказался в этом деле полным профаном. Его знаменитая координация и точность здесь оказались бесполезны. — Кажется, у меня наконец-то нашли слабое место, — проворчал он, наблюдая, как очередная пластмассовая уточка ускользает от его щипцов. — Не переживайте, профессор, — поддразнил его Ки Хун. — Гениям тоже нужно в чём-то быть посредственными, иначе нам, простым смертным, было бы совсем невыносимо. Постепенно, с каждым часом, маска Ин Хо окончательно растаяла и унеслась в небо вместе с криками с аттракционов. Он шутил, его смех стал громче, свободнее, он не поправлял воротник и позволил ветру беспорядочно трепать свои волосы. Он купил два бумажных стаканчика с согревающим ячменным чаем, и они с Ки Хуном пили его, спасаясь от наступающего вечернего холода. Стояли у перил, смотрели на мерцающее разноцветными огнями озеро в центре парка. Именно тогда, в тишине, наступившей после очередного взрыва смеха, Ки Хун заметил его. Колесо обозрения. Гигантское, медлительное, величавое. Оно возвышалось над парком, как тихий страж, как центр этого хаоса веселья, увенчанное короной из переливающихся огней. — Последний заезд? — тихо предложил он, указывая на аттракцион подбородком, боясь нарушить возникшую между ними хрупкую, почти осязаемую связь. Ин Хо посмотрел на колесо, затем на Ки Хуна. В его глазах что-то промелькнуло — тень неуверенности? Страха? — но он кивнул, и его взгляд снова стал серьёзным, изучающим. — Давайте. Очередь была недолгой. Они втиснулись в кабинку, усадив медведя на противоположное сиденье. Дверь закрылась с тихим щелчком, и кабинка плавно тронулась вверх, унося их от суеты в звенящую, почти давящую тишину. Шум парка остался внизу, превратившись в отдалённый, убаюкивающий гул, словно они поднимались на небеса. Сеул раскинулся перед ними в панораме ночных огней — бесконечное, живое море звёзд, упавших на землю. В кабинке было тесно. Их колени почти соприкасались, и Ки Хун чувствовал исходящее от Ин Хо тепло. Они молчали, глядя в окно. Напряжение, которое они оба так мастерски игнорировали весь день, сгустилось в этом стеклянном кубе, висящем между небом и землёй. Оно было сладким и мучительным одновременно. — Ки Хун, — наконец нарушил тишину Ин Хо. Его голос прозвучал глухо, приглушённо в маленьком пространстве. — Да? — тот повернулся к нему, и сердце его забилось чаще. Ин Хо не смотрел на город. Он смотрел прямо на него. Его выражение лица было серьёзным, почти суровым, каким он бывал на лекциях, когда задавал каверзный вопрос отвечающему студенту. — Зачем мы здесь? Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный, как лезвие. Ки Хун почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он хотел отшутиться, сказать что-то легкомысленное, снять напряжение, но слова застряли в горле. — Я... я же говорил. Благодарность. За то, что... вы были рядом. — Сон отвёл взгляд, напрягаясь. Он не знал, как точно передать свои чувства в словах и не показаться придурком. — Только поэтому? — Ин Хо не отводил взгляда. Его глаза, обычно такие ясные и читающие, теперь были тёмными, нечитаемыми, как ночное небо за стеклом. — Потому что я помог вам в той неприятной истории? Потому что вы чувствуете себя обязанным передо мной? Кабинка достигла вершины и замерла, покачиваясь на лёгком ветру. Они висели в самой высокой точке, и весь мир — со своими проблемами, правилами и условностями — остался где-то внизу, далёкий и незначительный. Были только они двое и этот висящий в воздухе вопрос. «Скажи ему. Скажи правду. Ты больше не сможешь, если упустишь этот момент», — кричало что-то внутри Ки Хуна, перебивая страх. — Нет, — выдохнул он, опуская взгляд и глядя на свои руки. — Не только поэтому. — Тогда почему? — Потому что... — он сделал глубокий вдох, собираясь с духом. — Потому что, когда вы рядом, я перестаю бояться. Не только декана или увольнения. Я перестаю бояться вообще. Своей неуклюжести, своих ошибок. Потому что... ваш голос... он действует на меня лучше любого успокоительного. Я записался на кружок по чтению именно в вашу группу потому, что хотел слышать вас чаще. Потому что недавно, когда вы сказали «берегите своё здоровье», мне показалось... нет, я понял, что вы... что вы действительно беспокоитесь. Не как коллега о коллеге. А... иначе. И мне это... безумно понравилось. Я боялся в этом признаться даже самому себе. Он рискнул поднять глаза. Ин Хо смотрел на него с таким интенсивным, обжигающим вниманием, что Ки Хуну стало нечем дышать. В его глазах плясали отражения городских огней, но за этим был ещё какой-то внутренний свет. — Я и правда беспокоился, — тихо сказал Ин Хо. Его голос дрогнул, что было для него неслыханно. — Когда увидел, как вы падаете у дверей университета в тот день... У меня сердце остановилось. Я понял, что не могу позволить, чтобы с вами что-то случилось. Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, собираясь с духом для своего собственного признания. — Я всегда беспокоюсь о вас, Ки Хун. С того самого дня, как вы впервые зашли в профессорскую, с помятыми бумагами, с кофе на рубашке и с такими... наивными, чистыми глазами. Вы были таким... настоящим. Живым. И сегодня я в очередной раз убедился, что мне это не показалось. Ки Хун не дышал. Ему казалось, что он спит, и любой звук может разбудить его и вернуть в одинокую, серую реальность. — Многие хотят быть рядом с вами. И вы можете выбрать кого угодно, и... — И я выбрал вас, Ки Хун. — прямо, без загадок. Ин Хо положил ладонь на плечо мужчины, вынуждая его вновь посмотреть на себя. Ки Хун смолк. В его глазах всё ещё блестела неуверенность. Воздух в кабинке сгустился до предела, стал сладким и тягучим. Казалось, сама вселенная замерла в ожидании. Ин Хо медленно, почти невесомо, приблизил ту же ладонь к его щеке. Пальцы вот-вот должны были коснуться кожи, а его взгляд опустился на губы Ки Хуна. Расстояние между ними сократилось до сантиметров, до одного неловкого вздоха. Именно тогда Ин Хо замер. Его пальцы остановились в миллиметре от кожи Ки Хуна, и он мягко отстранился, не заканчивая то, что казалось правильным. Всё. Одна мысль – «почему нет?» – короткая и обжигающая, как удар током. Воздух, который только что был наполнен обещанием, вырвался из лёгких Ки Хуна с тихим свистом. Он почувствовал, как по его лицу разливается жар. Жар стыда и горького разочарования. «Я ошибся? Всё это время я ошибался. Он просто... шутил. Или передумал. Или я показался ему слишком жалким, слишком навязчивым». Он не смог не вздрогнуть, когда пальцы Ин Хо коснулись его рукава. Это прикосновение, которое должно было быть утешительным, стало ещё одним горьким напоминанием о том, чего не случилось. «Почему? Что я сделал не так? Слишком торопился? Слишком очевидно показывал свои чувства?» А хотел ли Ки Хун этого сейчас на самом деле? Или дело в другом? Кабинка плавно коснулась платформы, и дверь со щелчком открылась. Для Ки Хуна этот звук прозвучал как приговор. Шум парка ворвался внутрь, и ему показалось, что каждый смех, каждый крик издевается над его наивными надеждами. «Надо что-то сказать. Сделать вид, что так и должно было быть. Что я ничего не ожидал». Но губы не слушались, а в горле стоял ком. Он поднял глаза и встретил взгляд Ин Хо. И что-то в этой тихой задумчивости, в этой неуверенности, которую он никогда раньше не видел на лице профессора, заставило его замереть. «Он не смеётся надо мной. Он не отталкивает. Он просто... остановился?» — Пойдёмте, — тихо сказал Ин Хо. И в его голосе не было отторжения. Была та же мягкость, что и раньше, может, даже больше. И когда их пальцы сплелись при выходе, Ки Хун почувствовал не просто вежливость. Он почувствовал сожаление. И что-то ещё, чему не мог пока найти названия. Они молча пошли к выходу. Разочарование всё ещё горело в груди Ки Хуна, но теперь к нему примешивалось странное понимание. Ин Хо не сказал «нет». Он сказал «не сейчас, не здесь». И в этой тонкой разнице таилась новая надежда – тихая, неуверенная, но живая. Они дошли до парковки в тишине. Воздух между ними, ещё недавно такой лёгкий и наполненный смехом, теперь казался густым и непрозрачным. Каждое случайное прикосновение плечом отзывалось в Ки Хуне короткой электрической вспышкой — напоминанием о том, что могло бы быть, и что не случилось. — Я подвезу вас, — прервав тишину, сказал Ин Хо, и его голос прозвучал слишком громко для молчаливого присутствия. Ки Хун лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Садясь в машину, он с отчаянием подумал, что даже запах салона — смесь кожи, кофе и лёгкого аромата парфюма Ин Хо — теперь будет ассоциироваться у него с этой неловкостью вечера. Поездка прошла в полной тишине, нарушаемой лишь шумом мотора и редкими гудками машин снаружи. Ки Хун смотрел в окно на мелькающие огни, чувствуя, как огромный плюшевый медведь на его коленях кажется не подтверждением счастливого дня, а немым укором его глупым надеждам. Он ловил себя на том, что краем глаза наблюдает за руками Ин Хо на руле — за теми самыми руками, что почти коснулись его лица. «Но почему не сейчас?» — снова и снова бился в его висках навязчивый вопрос. Машина остановилась у его дома. — Спасибо за приглашение, — проговорил Ин Хо, глядя прямо перед собой на дорогу. — Было... интересно. — Да, — выдавил Ки Хун, уже отворяя дверь. — Мне тоже. Спасибо, что составили компанию, господин Хван. Он выбрался из машины, прижимая медведя так, словно тот мог быть щитом от этого невыносимого напряжения. — Ки Хун, — снова окликнул его Ин Хо. Тот обернулся, и сердце его на мгновение замерло в глупой, наивной надежде. Может, сейчас? Может, здесь, под уличным фонарём, он всё же... — До встречи. — тихо сказал Ин Хо. В его глазах мелькнуло что-то сложное, неуловимое, но он больше ничего не добавил. И это «до встречи» прозвучало как самый безжалостный и, в то же время, наилучший итог этого вечера. «До встречи» – значит ли это, что она обязательно будет? В понедельник, как всегда. Не будет былого напряжения, не будет ни упоминания сорвавшегося поцелуя. Только он и Ин Хо, как раньше? — До встречи, — пробормотал Ки Хун. — И спокойной ночи, профессор. — Спокойной ночи, Ки Хун. Дверца глухо закрылась за ним. Ки Хун стоял на тротуаре и смотрел, как задние огни машины Ин Хо растворяются в ночи, увозя с собой остатки того тёплого, сияющего дня и оставляя его наедине с тишиной, холодом и огромным плюшевым медведем, который вдруг стал казаться невыносимо тяжёлым. Мужчина зашёл в дом на цыпочках, затаив дыхание. В прихожей пахло ночным покоем сна и слабым ароматом остывшего ужина — рисом и тушёными овощами. Мама, конечно, уже спала. Он с облегчением различил за дверью её спальни ровное, размеренное дыхание. В своей комнате он наконец опустил медведя на кровать. Плюшевый гигант глупо и добро уставился на него стеклянными глазами, его ванильный запах теперь казался приторным и чуть обидным. Ки Хун отвернулся. Он быстро закончил вечернюю рутину: умылся, почистил зубы, переоделся в пижаму. Вспомнил, наконец, про телефон, который ни разу не включал за весь день, и решил проверить, кому он мог понадобиться в субботу. И тут его взгляд упал на экран. Холод пробежал по спине, сковывая каждую мышцу, мгновенно смывая всё самое хорошее, что осталось в нём после сегодняшего дня. Экран был усыпан уведомлениями. Четыре пропущенных вызовов. Все от декана. И три новых длинных сообщения. Всё тот же отправитель. Палец Ки Хуна предательски дрогнул и с трудом нажал на иконку мессенджера. Пак У-Йео (21:15): Господин Сон. СРОЧНО. Немедленно вышлите мне все черновики, наброски и рабочие файлы по Хэллоуинскому балу, которые были на вашем рабочем компьютере. ВСЕ, без исключения. Пак У-Йео (21:31): Произошёл масштабный системный сбой. Локальный сервер факультета был атакован вирусом-шифровальщиком. Все файлы, загруженные и изменённые за последнюю неделю, включая финальную версию плана бала, утеряны, зашифрованы и не подлежат восстановлению. Резервная копия, которую вы, согласно внутреннему регламенту, обязаны были создать вручную в пятницу перед уходом, в системе ОТСУТСТВУЕТ. Пак У-Йео (21:39): Ваша халатность и безответственность ставят под удар репутацию всего факультета и лично мою. Завтра в 8:00 утра в моём кабинете. Будьте готовы дать объяснения И ПРЕДЛОЖИТЬ РЕШЕНИЕ. Если решения нет, считайте, что ваше заявление об увольнении по собственному желанию я уже подписал. Слово «увольнение» ударило его по голове с силой кувалды, отозвавшись оглушающим звоном в ушах. Неплохое настроение сменилось знакомым, тошным, леденящим страхом. Ки Хун провёл рукой по лицу, словно стирая следы недавнего не случившегося поцелуя, смывая тепло улыбки Ин Хо. Воздух в комнате вдруг стал спёртым, тяжёлым и невыносимым. «Резервная копия... Чёрт, я же забыл! В пятницу я думал лишь о Ха Рин и Ин Хо, просто хотел поскорее уйти... Я... я даже не зашёл в свой кабинет, просто выключил свет и убежал». Он представил себе лицо У-Йео — холодное, самодовольное, с тонкими, поджатыми губами. Декан ждал этого. Ждал малейшей оплошности, крошечной трещинки, чтобы вставить в неё своё лезвие. И он её дождался. Но мысль о том, что весь сервер факультета подвергся целенаправленной атаке, вызывала мурашки. Это было слишком масштабно, слишком удобно для простого совпадения. Это пахло большой, продуманной игрой. Ки Хун, сглатывая ком в горле, открыл рабочую почту. Письмо от У-Йео висело самым верхним, помеченное красным восклицательным знаком. Тема: «ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ. КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ И УТЕРЯ ДАННЫХ». Ки Хун открыл это письмо. Сухой, официальный текст, разбавленный техническим жаргоном, сообщал о «целенаправленной хакерской атаке на локальный сервер факультета иностранных языков и литературы», приведшей к «безвозвратной утрате данных за период с 11 по 18 октября». Прилагался полный список утерянных файлов. План Хэллоуинского бала, над которым он корпел целый день (даже с огромной помощью в виде сборника необходимых данных на флешке Ха Рин), красовался в самом верху списка, как главный обвиняемый. И тут взгляд Ки Хуна, привыкший к работе с текстами, уловил несоответствие. Что-то было не так. Он, несмотря на свою рассеянность, обладал хорошей, почти фотографической памятью на детали, особенно на то, что касалось работы. Он прокрутил список дальше, его палец скользил по экрану всё быстрее. И нашёл. Среди «утраченных» файлов не значился его собственный, итоговый отчёт по архивам за последние пять лет, который он отправлял У-Йео ещё во вторник ночью. И цифровая копия методички для первокурсников, которую декан лично утвердил и разослал всем заведующим кафедрами в среду утром, не присутствовала в списке. Ледяная, кристальная ясность охватила его. Атака была не на сервер. Атака, вероятно, была на него. Это был настоящий спектакль. У-Йео не просто воспользовался его оплошностью с резервной копией. Это он её создал. Или, по крайней мере, создал идеальные условия, чтобы вся вина легла на Ки Хуна. «Утеряны файлы, загруженные и изменённые за последнюю неделю» — это был приговор. Никто не стал бы вникать и проверять, что какие-то файлы были загружены в этом промежутке времени и остались нетронутыми, в отличии от всех остальных. Все увидели бы только одно: господин Сон, известный своей организованностью, не сделал резервную копию в пятницу, как того требует элементарный регламент, и теперь плоды труда всего факультета, ключевое мероприятие семестра, уничтожены. Исчезли. По его вине. Он медленно, как в замедленной съёмке, опустился на кровать. Плюшевый медведь упал на плечо Ки Хуна, его стеклянные глаза безучастно смотрели в потолок, его глупая улыбка казалась теперь злой насмешкой. Это была не просто его ошибка. Это была ловушка, захлопнувшаяся с безжалостным расчётом. Его подставили. Холодно и цинично. Как он сможет смотреть в глаза Ин Хо? Как он сможет говорить о чём-то отвлечённом, глядя в эти тёмные, умные глаза, зная, что его карьера, его репутация, его будущее в университете висят на волоске из-за столь грязного и изощрённого подвоха? Сможет ли Ин Хо, человек чести и порядка, продолжать уважать того, кого снова так легко обвели вокруг пальца, кто снова оказался в центре скандала? Ки Хун уткнулся лицом в колени, сжимая телефон в потных ладонях. Идиллия длилась ровно до колеса обозрения. А потом жизнь, как и всегда, напомнила о своей жестокой натуре. И Ки Хун с ужасом понимал, что в одиночку ему с этим не справиться. Но и просить о помощи у того, с кем он разошёлся в диком напряжении, казалось немыслимым унижением. Ки Хун в ловушке. Снова.