Невидимые мальчики

ЧАРЛИ       Солнце бьёт в глаза. Хочу встать и зашторить окно, но не могу.       Во-первых, голова гудит, как стена колонок на фестивале.       Во-вторых, парень по имени Мэтт вырубился на мне, презерватив всё ещё на нем; он скользкий и липнет к моему животу.       И в качестве вишенки — или, ха-ха, черри — на торте, моя задница болит.       Как же болит, черт.       Вчера ночью так сильно не болело.       И, честно, это не было чем-то невероятным. Я не кончил от того, что меня трахали. Пришлось доделывать самому.       Но было круто чувствовать мужчину внутри себя. Видеть его вспотевшее красное лицо, когда он пытался найти правильное положение. Слышать его хрип с каждым толчком. Ощущать эту заполненность. Что я полон. Завершён.       Но после землетрясения приходят афтершоки — частые, болезненные вспышки. Где-то там колдунья держит костлявую куклу-вуду Чарли Рота и тычет иголками мне в простату.       Я пялюсь на постер Bad Religion на стене спальни.       Боже, если у Брата Мёрфи кишки скрутило от новости, что я чмокнул Хаммера на танцах, его бы вырвало фонтаном, если бы он увидел меня прошлой ночью.       Это шаг, на который я никак не мог решиться, и теперь, когда я его сделал, пути назад нет. Вишенку обратно не засунешь.       Мэтт шевелится и трёт нос. —Твой локоть, — стонет он, не открывая глаз. —Впивается мне в рёбра. —Ты вообще меня сейчас раздавишь, — отвечаю я.       Я жду ещё одного хриплого стона, но голос Мэтта удивляет меня. Он мягче его обычного грубого мужицкого тона. —Ой, прости. Ты в порядке? Я отодвинусь.       Мэтт откатывается в сторону, и мою ногу покалывает, когда онемение отходит.       Он поворачивается на бок и прижимается ко мне, его мозолистая рука ложится мне на грудь, будто защищая. На моей односпальной кровати  места, чтобы свернуться калачиком, действительно нет, наверное, поэтому он и вырубился на мне. Его длинное голое тело прижато к стене, а моя рука свисает с другого края. —Мы не помещаемся вдвоём, — говорю я.       Он отвечает долгим, ровным дыханием. Уже спит.       Я смотрю на него спящего. Он такой горячий. Тело мускулистое и поджарое, тело человека, который зарабатывает на жизнь физическим трудом. У него едва заметны кубики пресса: как будто он супергерой из комиксов, и художник набросал эскиз, но забыл вернуться и дорисовать линии для полноценных шести кубиков. Зато у него эта чертовски сексуальная V-линия, кожа туго обтягивает таз. Я украдкой бросаю взгляд на его пах, на сморщенный пенис, спрятанный за скользкой защитной оболочкой. Его яйца свободно свисают, рискуя быть раздавленными  двумя крепкими бёдрами, покрытыми густыми волосками.       Я смотрю на Мэтта и думаю о везении.       Это простое деревенское лицо. Глуповатая удовлетворённая улыбка на потрескавшихся губах. Наверное, он всё ещё немного пьян. Но это беззаботная ухмылка. Должно быть, приятно тайком трахаться с парнями и при этом оставаться собой, не ломая свою жизнь.       Может, Мэтт — это то, кем я мог бы быть, если бы не Алисия Страттон.       Я выскальзываю из кровати — всё равно он скоро бы меня столкнул — и иду в туалет.       На обратном пути я захожу на кухню, чтобы взять сока, и тут замечаю кого-то за столом на веранде.       Зик.       Он просто пялится на наш замусоренный сад, умостив подбородок в ладонях. На миллион миль отсюда, точно.       Он всё ещё в одежде с Летнего бала, но его внешность несет отпечаток разрухи. На рубашке полоса ржавчины. Штаны порваны. Черные кудри примялись и засалились.       Он вздрагивает, только когда я открываю раздвижную дверь веранды. —Принёс тебе сока, — говорю я, толкая стакан по столу. —О, — он смотрит на стакан, но не берет. —Спасибо, Чарли.       Я сажусь напротив. —Ты рано встал. Ещё шести нет. —Есть о чём подумать, — Зик касается края стакана. —Скажи, вы с ним вчера это сделали?       Я чуть не захлебнулся апельсиновым соком. —Ну ты, блин, прям в лоб спросил. —Вы сделали?       Я вижу, что он спрашивает не просто ради прикола. —Ага. А что? А вы? —Нет, — говорит Зик.              Его черные глаза скользят по сорнякам. Он сглатывает. —Мы начали. Уже были голые, начали …эээ… ласки, а потом Хаммер просто… сорвался. —Что значит сорвался? —Как тогда на драйв-ине. Он всё повторял, что ему кажется, будто он задыхается. Что он умирает. —Господи. Это не сексуально. Ну, разве что тебе такое нравится… без осуждения…       Зику явно не до шуток. —Наверно, я что-то сказал, чем-то его расстроил, но не могу вспомнить, что. Мы просто остановились и спали на разных диванах. На этом всё.       Он в упор смотрит на меня. —Я думаю, он не в порядке, Чарли.       Я выпиваю половину стакана. Прямо чувствую, как витамины оживляют трупы нейронов, убитых прошлой ночью. —Никто из нас не в порядке, — говорю я ему. —Ты не лучше. Ты сам вчера сорвался и закидал яйцами своего брата. —Чёрт, — Зик грызёт кулак. —Забыл. —Вот видишь. Мы все в жопе, чувак. —Да, точно, — видно, как загорается лампочка. Он только что вспомнил моё унижение вчера. Забавно, как мало чужие проблемы волнуют других. —Как ты держишься? —Никак, — бодро говорю я. —Я всегда думал, что худший день в моей жизни был, когда умер папа. Потом думал, что это был день, когда меня раскрыли. А теперь вчерашний вечер в лидерах. Даже не знаю, почему я улыбаюсь. Мне плохо. —Ты выглядишь психом. Прямо как Джек Николсон в "Сиянии". —Может, так и сделаю. Заявлюсь к двери Брата Мёрфи и прорублю её топором. А вот и Чарли! —Не шути так.        Зик перебирает пуговицы своей рубашки и прижимает пальцы к золотому распятию на шее. Суеверный идиот. —Почему Брат Мёрфи? —Потому что он меня исключит, чувак. За то, что я поцеловал Хаммера на танцах. —Это было… ты вроде как был вынужден… —Они так не подумают. Мне конец. —Но они не могут… —Могут. Люди вообще могут делать всё что угодно, и ты ничего не можешь с этим поделать, Зик. —Это слишком мрачно. —Это реальная жизнь.       Зик массирует виски и наконец берёт свой стакан с соком; он уже покрыт конденсатом. —Фу, — кривится он, сделав глоток. — С мякотью. —Сегодня будет жарко, — говорю я. Едва рассвело, а солнце уже жарит. —Как думаешь, что мне делать с Хаммером? —Ничего. Кто он тебе? Это его проблема.       Не знаю, зачем я его задеваю. Может, потому что это легко. Такие ботаны, как Зик, всегда лучше всех реагируют, потому что постоянно хотят быть хорошими.       Рот Зика складывается в грустную гримасу, когда он делает второй глоток сока, прекрасно зная, что ему не понравится. —Слишком кислый, — говорит он, вытирая рот. —И  не знаю, кто мне Хаммер. Друг с привилегиями? —И бонус в том, что он думает, будто умирает, а ты всё ещё девственник? Отличный ебырь. —Почему ты всё время такой негативный? —Я не негативный. Я реалист. —Надеюсь, реальность не такая. Это было бы чересчур отстойно. —Да ладно, чувак. Чего ты ждёшь, бегая за таким, как Хаммер? Он просто тупая груда мяса с мускулами вместо мозгов. Не жди от него эмоций. Из этого камня кровь не выжмешь.       Зик отталкивает стакан. —Но ему нужна помощь. Я хочу поговорить с ним, но он такой… как шизофреник. Когда мы вместе и темно — и он пьян — он весь со мной, говорит нежные слова, будто мы любовники… а при других он Хаммер, мужик-мужиком.       Глухой голос из глубины дома прерывает нас: —Вы знаете, что я вас слышу, да?       Зик так быстро вскакивает с белого пластикового стула, будто сел на ехидну.       К тому времени, как он открывает дверь веранды, Хаммер уже стоит там. —Вы, уроды, думаете, можете поливать меня говном, когда я в соседней комнате?       Зик всего на полголовы ниже Хаммера, но в этот момент он будто ребенок. —Я думал, ты спишь. Прости.       Хаммер  сплёвывает в сад. Поднимает на меня мрачный взгляд —Я сваливаю, — говорит он. —Спасибо, что пустил переночевать. Может, я и груда мяса, Чарли Гот, но у меня хотя бы хватает манер не говорить о людях, когда они в моем чёртовом доме.       Я долго смотрю ему в глаза. —Как скажешь, чувак. —Мы ничего плохого не имели в виду, — говорит Зик, догоняя Хаммера возле входной двери. —Ты вообще меня слушаешь? Я думаю, ты не справляешься. —С чем не справляюсь? — злится Хаммер, дёргая дверь.       Зик жмётся к стене, но не может заткнуться. —С тем, что ты гей.              Хаммер закатывает глаза и толкает Зика в плечо, будто они столкнулись в раздевалке. —Ну, это нормально, дружище, потому что я передумал. Я не гей. —Но ты не можешь передумать… —Уже передумал. Увидимся на свадьбе, Зики. —Кейд, — говорит Зик, его голос ломкий. —Не надо.       Хаммер трет костяшками по кудрям Зика. —Не Кейд. Хаммер. —Он мерзко подмигивает. —Я сваливаю. Пока, педики.       Он уходит.       Зик смотрит, как Хаммер идёт по дорожке. Он наматывает круги на потёртом ковре, потом срывается с места, и торопливо сует ноги в чёрные туфли, не развязывая шнурки. —Не ходи за ним, — кричу я.       Зик надевает вторую туфлю и смотрит на меня. С ресниц падают прозрачные капли. —Я не иду, — говорит он. —Просто ухожу.       Он тоже уходит. Верный своему слову, он плетётся по дорожке в противоположную от Хаммера сторону. Похоже, наш глубокий и содержательный разговор окончен.       Я иду на кухню и беру ещё один стакан.       Возвращаясь в спальню, вижу, что Мэтт проснулся. Презерватива нет — не хочу знать, куда он делся, раз у меня нет мусорки в комнате — и он натянул свои ярко-жёлтые трусы Bonds. —Что там за шум? Они ушли? —Любовная ссора, — шучу я. Ставлю новый стакан сока на прикроватный столик. —Хочешь? —Сок в постель! Ты лучший, — говорит Мэтт, улыбаясь кривой зубастой улыбкой.       Он садится, кубики пресса при движении напрягаются, и делает большой глоток. —Чёрт. Это то, что надо. У тебя есть еда? Можно позавтракать в кровати или типа того. —В холодильнике только плесень, — говорю я. —Можно сходить куда-нибудь.       Он качает головой. —Не, надо держаться в тени.       Он приподнимает простыню. —Чего ждёшь? Прыгай. Я хочу тебя обнять.       Мэтт прижимается к стене, ухмыляясь мне. Я забираюсь в кровать лицом к нему. —Нет, повернись спиной, чтобы я мог тебя обнять сзади, — говорит он.       Я так и делаю. Тёплая кожа его безволосой груди прижимается к моей спине. Его мускулистые бёдра фиксируют мои, удерживая меня на месте. —Вот так приятно, — говорит Мэтт, его горячее дыхание обжигает мне затылок. Он целует меня там. Всё моё тело приятно покалывает. —Я мог бы держать тебя так вечно.       Слова звучат мило, но в воздухе они искажаются, и к тому времени, как достигают моих ушей, становятся кислыми. —Ты правда это имеешь в виду? Вечно?       Мэтт сжимает меня в объятиях. —Не знаю. Может. Ты секси, и мы в постели. Это классно. —Я не секси. —Да ладно! Не начинай. Я бы ожидал такого от какой-нибудь девчонки, но не от тебя. —Я не выпрашиваю внимание. Я имею в виду объективно. Я худой. Моя грудь впалая. И у меня везде прыщи, а где нет прыщей — там кратеры от них. Объективно говоря, я не секси. —Ну, а я считаю, что ты такой, так что похер.       Мэтт издаёт свой ослиный рёв и прижимает меня ближе. —Забавно, как крутым ты выглядишь на публике со всей этой панк-фигнёй. Если бы все знали, какой ты мягкий. Мне больше нравится, когда ты мягкий. —Я не мягкий. Я человек. Панки все такие. —Спасибо, капитан Очевидность. —Ты просто пытаешься заставить меня чувствовать себя плохо за то, что у меня есть чувства, а я уверен, что имею на них право. —Господи, Чарли. Окей. Давай просто обниматься, а?              Мы обнимаемся. — Как ночь? Тебе понравилось? —Чёрт, да, — говорит Мэтт. —Очень. —Я никогда раньше этого не делал. —Знаю. Ты говорил вчера. —Забыл. Я был довольно пьян. Это был твой первый раз? —Не. Делал это пару раз. —Вчера был самый лучший раз?       Объятия Мэтта вокруг моей талии ослабевают. —Я не ранжирую их, чувак. Было горячо. Мне понравилось. Ты мне нравишься. —Как ты понял, что я пассив? —Потому что ты позволил мне засунуть в себя свой член, — смеётся Мэтт. —Если бы ты не был пассивом, не позволил бы. —Думаешь, другие могут понять, актив ты или пассив, просто взглянув на тебя? —Что? Нет. Люди не любят думать о том, как геи занимаются сексом. Это их бесит. Даже если в целом им геи окей. —Но, может, поэтому меня назвали королевой танцев. —Даже от этих слов мурашки по коже. —Может, они поняли, что я пассив. Может, я женственный? —Они просто дебилы, — говорит Мэтт. —Тут не о чем говорить. Просто придурки придурками. Пусть идут и вешаются.       Моё тело напрягается. Он замечает. —Что не так? —Не шути так. —Про ребят в школе? —Про то, что люди вешаются. Это не шутка, блин.       Он чувствует мой тон. —Э-э. Окей.       Мы обнимаемся в тишине какое-то время. —Это был мой папа, — объясняю я. —Прости, — выдыхает Мэтт. Он сжимает меня крепче. —Два года назад, да? Мне так жаль.       Горло обжигает кислотой. —Нет смысла извиняться. Это не твоя вина.              Долгая тишина. Он целует впадинку на моём затылке. Я ничего не чувствую. —Ты знаешь, почему? — спрашивает Мэтт. —Да.       Я молчу, решая, стоит ли в это углубляться, но ярость горит, как пламя над бунзеновской горелкой. —Это мама. Она разбила его сердце. Закрутила с Фитци, который был старым школьным другом папы. Мама заставила его съехать, можешь поверить? И он это сделал, потому что всё ещё её любил. Это уничтожило папу. Он впал в депрессию, пил ещё больше, чем обычно, перестал ходить на работу, перестал видеться с психологом, а потом совсем скатился. Он даже перестал приходить ко мне, когда был совсем на дне. А потом однажды меня вызвали в кабинет Брата Мёрфи, и всё. Он повесился на стропилах в YMCA . —Я не знаю, что сказать, — говорит Мэтт. —Тебе не нужно ничего говорить, — отвечаю я. —Знаешь, сейчас… — Я сглатываю. —Я вроде как понимаю, куда он двигался. Что он должен был чувствовать. —Не говори так. —Нет, я понимаю. Он потерял всё, и не было никакого способа это вернуть. —У тебя есть я. —Я говорил о папе, не о себе. Я просто говорю, что понимаю это чувство, когда не можешь вернуть то, что потерял. Ты никогда не думал о том, чтобы… сбежать? —От чего сбежать? —От всего. От этого города. От своей семьи. От своего тела.       Объятия Мэтта совсем ослабевают. —Я люблю свою семью. И я всегда знал, что буду фермером, как мой папа. —Мы разные, — говорю я ему. —Иногда мне кажется, что я родился не в том городе. Может, не в той стране. Определённо не в ту эпоху. Иногда я думаю, как было бы здорово начать всё заново, где-то в лучшем месте, с другим именем и другим лицом. Оставить всё остальное позади. —Но оставить людей — это причинит им боль. —Но они переживут, — говорю я. —Даже ты переживёшь.       Мэтт замолкает надолго. Я не мешаю ему. Он, может, и хочет заниматься со мной сексом, но понимает меня не больше, чем кто-либо другой. Никто никогда меня не понимал. Папа вроде как понимал, но потом вышел со сцены налево.       Я думал, Ханна понимает, пока она не стала стервой. Больше никто. Никогда. —Пойдём завтракать? — наконец говорю я. —Я не голоден, — говорит Мэтт. —Пойду. —О. Окей.       Он встаёт и натягивает одежду. Его короткие волосы взъерошены. —Я, кажется, не сказал спасибо за то, что вы нашли меня вчера, — говорю я. —Это была не моя идея, — говорит Мэтт, завязывая шнурки. —Зик хотел. Если честно, я был бы рад остаться на танцах.       Моё сердце падает. Я даже не осознавал, что оно парило. —Ты злишься на меня или что? —Почему мне злиться, Чарли? — говорит Мэтт, намеренно широко раскрыв глаза, надевая второй ботинок и закидывая куртку на плечо. —Я не знаю. Я что-то сказал? —Кто знает? Я уверен, я переживу. —Что ты… эй, куда спешишь? Допей хотя бы сок — можем пойти позавтракать и поговорить. —Увидимся. —Окей… ладно, я тебе напишу. —Делай, что хочешь, — говорит Мэтт.       Он выходит из комнаты. Я слышу, как хлопает входная дверь. Жду минуту на случай, если он почувствует себя виноватым и вернётся.       Он не возвращается.