Невидимые мальчики

ЗИК       После того как вчера отец ударил меня по лицу, он напился в стельку и забыл, что назначен трезвым водителем. Маме пришлось снять номер в отеле. Они с отцом спали на двуспальной кровати в люксе, а я рухнул на раскладушку. Я долго не мог уснуть: каждый раз, когда переворачивался на ушибленную глазницу, боль была просто адской.       Когда наконец заснул, приснилось, что я съел отравленный свадебный торт и умер.       Утром мама пинает раскладушку, чтобы разбудить меня. — Иди в душ, — говорит она сердито. — Мы позавтракаем вместе. И поговорим. — Её пальцы, как щипцы, хватают меня за подбородок и поворачивают голову, чтобы рассмотреть глаз. — Если кто спросит, скажешь, что врезался в дверь. Глупый мальчик. Ты всегда был таким неуклюжим.       Вода в душе розовеет, когда я умываюсь. Отец действительно зарядил как следует. У меня настоящий фингал: вокруг правого глаза вздутое багрово-фиолетовое кольцо.       Раньше я, наверное, был бы в ужасе от такого вида. Но чем дольше смотрю на себя в зеркало, тем больше мне нравится то, что я вижу. Я выгляжу непокорным. Опасным.       Когда мы спускаемся к шведскому столу в «Mercurial Winds», там уже довольно многолюдно — и это облегчение. По крайней мере, здесь мама с папой не смогут устроить мне полный разнос. Один бурный семейный скандал можно списать на случайность, но два подряд означали бы официальную дисфункцию. Дисфункция в нашей семье и так есть — просто никогда не на людях.       Я стою за родителями в очереди к буфету. Лишь только беру тёплую фарфоровую тарелку, как из ресторана выходят четверо. Узнаю только последнего — с массивным рюкзаком Rip Curl на плече, с накачанными бицепсами под майкой West Coast Eagles. Хотя мы в помещении, он опускает солнцезащитные очки со лба на глаза.       По печальной привычке я говорю: — Привет, Хаммер.       Мне нужно от него хоть что-то. Признание. Подмигивание. Улыбка. Хоть что-то взамен за вчерашнее.       Хаммер кивает по-пацански и голосом футболиста после победной игры громко произносит, не сбавляя шага: — Бывай, дружище. Увидимся в школе, да?       Звезда футбола шагом чемпиона выходит из отеля вслед за своей семьёй и направляется к парковке. Он не оборачивается. Я замечаю это, потому что не свожу с него глаз.       Забудь о нем, говорю себе каким-то чужим голосом. Двигайся дальше.       Дальше — куда? — отвечает уже знакомый внутренний голос.       Когда мы набираем еду и садимся за стол, отец явно не с нами. Солнцезащитные очки скрывают его глаза. Он потягивает апельсиновый сок, как сильнодействующее противоядие от похмелья. Мама с ожесточением скребёт ножом по хрустящему тосту. — Насчет вчерашнего, — говорит она, — Зик, твой отец сожалеет, что перешел грань. Это была эмоциональная стрессовая ситуация. — Ладно. — Ты сделал вчера ужасную вещь. — Ладно. — Ты должен понимать, что мы все чувствовали. Особенно в день свадьбы твоего брата. Это было абсолютно неуместно с твоей стороны. — Можно было просто дать Чарли кусок торта.       Мама цокает языком. — Дело не в торте. — Я знаю, — говорю я. Руки покалывает — в них уже закипает злость. — Тогда скажи, в чём дело?              Мама разрезает помидор. Её хищный взгляд пронзает меня. — Мы отправили тебя к отцу Малруни за наставлением. Мы думали, ты понял, почему то, что ты сделал, было неправильным. — Похоже, не понял. — Ты не можешь так поступать, Зик. Не можешь так с нами. Но главное — ты не можешь так обращаться с самим собой. Чарли Рот выбрал для себя печальную жизнь. Такие люди в итоге оказываются в депрессии, на наркотиках, с психическими расстройствами… Ты лучше этого. Мы хотим, чтобы ты был лучше этого, любовь моя. — Ты же не finocchio , — бормочет отец, почесывая грудь. — Ты же встречался с той девушкой, Сефтон. Ты просто запутался, парень. — А что, если вы оба ошибаетесь? — резко говорю я. — Зик, тише, — шипит мама. — А что, если вы ошибаетесь? — повторяю я чуть тише, чтобы она замолчала. — А если я не «лучше этого»? А если я не запутался? А если я родился таким, и это у меня в генах, и я останусь таким навсегда?       Отец сдвигает очки на лоб. Его тёмные глаза бегло скользят по мне и фиксируются на лице. — Если бы это действительно было так, — говорит он, — я чувствовал бы себя несостоявшимся как отец. — Тихо, — говорит мама. — Робби идёт. — Она машет рукой, её золотые браслеты звенят. — Робби, дорогой! Мы здесь!       Робби подходит тяжелой, неуклюжей походкой. Он совсем не похож на счастливого новобрачного. На нём пушистый белый халат; волосы взъерошены, будто он только что встал; под глазами тёмные круги; он грызёт нижнюю губу, будто вот-вот расплачется. — Робби! — мама обнимает его и целует в щёку. — Чего ты здесь, милый? Возвращайся к Натали. Закажите завтрак в номер. — Мам… пап… брат… — мямлит Робби, не в состоянии сформулировать фразу. Он даже не вздрагивает, увидев мой синяк, значит, уже знает, что сделал отец. И, скорее всего, считает это нормальным.       Пальцы мамы сжимаются на мягкой ткани халата. — Что случилось, милый? С Нэтти всё хорошо?       Отец предупреждающе сверлит меня взглядом. — С ней всё нормально, — говорит Робби, сглатывая. — Нет, ничего … просто плохие новости. Кажется, я в шоке. — Что случилось? — резко спрашивает отец, поднимаясь со стула. — Помните Шейна, с футбола? Шейна Джонса? — Помню, — мрачно отвечает отец. — Его брат, Мэтт, умер вчера ночью.       Лицо мамы расслабляется. Видно, она ожидала новость похуже — такую, что могла бы коснуться лично её. — Ах, это ужасно, милый, — она поглаживает Робби по плечу. — Мэтт Джонс… я его знаю? — спрашивает отец. — В лицо точно знаешь, — отвечает Робби. — У него странные зубы были. Мы его звали Баки.       Воздух словно улетучился из комнаты. Мои ногти впиваются в ладони. — А, Баки Бивер! — восклицает отец. — Конечно! О чёрт… сочувствую, Роб. Что случилось? — В этом и дело, — говорит Робби, прижимая руки к груди. — Он покончил с собой. — Нет, — выдыхаю я.       Робби бросает на меня короткий взгляд. — Да. Повесился в сарае у отца. Его нашли только сегодня утром. — Повесился, — повторяет мама. — Это никогда не выход. Глупый мальчик. — Бедняга, — кивает отец. — Ты в порядке, сынок?       Робби морщится. — Шейн в ужасном состоянии. Я… я в порядке. Просто в шоке. Мне просто нужно немного свежего воздуха, честно. — Не забывай о Натали, милый, — говорит мама. — Конечно, нет, — отвечает он, целует маму в щёку. — Люблю вас.       Он шаркает прочь в своем банном халате.       Меня сейчас вырвет. Или я закричу. Или и то, и другое сразу. Я отодвигаю тарелку и выхожу из-за стола. — Куда это ты собрался? — спрашивает мама. — Мне нужно выйти, — говорю я. В ушах шумит. — Мне нужно на воздух. — Мы вообще-то разговариваем, — говорит отец. — Мы переживаем за тебя. Сядь.       Его голос доносится будто из длинного пустого туннеля. Эхо отца. — Не сейчас, — говорю я, вставая. — Мне нужно к Чарли…       Неожиданно встаёт мама. — Зик, я запрещаю тебе видеться с этим мальчиком. Он опасен. — Вы меня не остановите, — отвечаю я. — По крайней мере, без сцены. А вы же не хотите устроить сцену, правда?       Отец откидывается на спинку стула. Уголки его рта опускаются, будто он надкусил лимон. — Disgraziato, — произносит он.       Это самое жёсткое, что он мог сказать. Значит, его ярость вышла за пределы обычной брани. Я совершил смертный грех. Я опозорил его сильнее, чем может вынести сицилиец.       Неделями мои кости будто рвались из кожи. Кровь хотела хлынуть наружу и смыть заразу.       Но этим утром всё внутри вдруг успокоилось.       Теперь живут мышцы. Икры пульсируют, готовые к бегу; корпус натянут, как струна; руки покалывает энергией, бицепсы готовы снести всё на пути.       Я смотрю на родителей — и впервые не вижу в них мать и отца. Вижу двух людей, которые слишком малы, чтобы удерживать меня здесь. — Знаете что? — говорю я. — Vaffanculo. Оба. Vaffanculo!       Отец вскакивает. — Забери свои слова назад! — орёт он. — Мы твои родители!       Я смотрю на них, пятясь от стола. — Больше нет.       И потом я бегу, и общий ошеломленный взгляд каждого человека в ресторане не обжигает меня, как огонь святого Лаврентия.       Он ощущается как тёплый солнечный свет.