Невидимые мальчики

ЧАРЛИ       Бывшая жена Фитци вчера разбила машину в Балладжуре, будучи под метом. Мама и Фитци рано утром уехали в полицейский участок. Они хотят добиться опеки над её двумя отпрысками. Хотя тем мелким ублюдкам в любом случае хана.       Пока их нет, я включаю музыку на полную, до боли в барабанных перепонках. Лежу на кровати, чувствуя, как басы пульсируют в груди. Представляю, что было бы, если бы моё тело могло вибрировать на той же частоте, что и музыка. Растворился бы я? Превратился бы в чистую музыку? Улетел бы в эфир, и от меня ничего бы не осталось?       Я ору вместе с Дэйвом Гролом, держа баллончик Lynx Africa у рта, как микрофон, когда замечаю тень в дверном проеме. — Чёрт! Зик! — я нажимаю на паузу. Тишина звенит в ушах. — Как ты сюда попал?       Кожа Зика, обычно оливковая, раскраснелась, будто он бежал сюда без остановки. С подбитым глазом он выглядит еще более отморозком, чем я. Он проводит рукой по мокрым от пота кудрям и садится на край моей кровати. — У тебя дверь не запирается, — говорит он. — А, да. Фитци недавно её сломал. — Я даже представить не могу, что ты сейчас чувствуешь, — говорит Зик. Он похож на заброшенное здание, в которое вот-вот заложат взрывчатку. — Ты в порядке? — Думаю, тебе вчера досталось больше, чем мне. — Я про Мэтта… Я не … — Это просто расставание, чувак. Переживу.       Зик давится всхлипом. Его тёмные глаза внимательно изучают меня. — Господи. Ты не знаешь?       Зрачки у него расширяются. Он словно ждёт, что я дам ему кусок пазла, которого я никогда не видел. — Зик, что происходит? — подталкиваю я. — Что с Мэттом? Он что-то сказал обо мне?       Зик прикусывает двумя передними зубами прядь волос. — Чарли… — Он сглатывает, глядя в потолок, словно ищет там слова: — Мэтт умер.       Я морщусь, потому что он несет чушь собачью. — Нет, не умер. Я вчера его видел.              По щеке Зика скатывается слеза. — Он покончил с собой вчера ночью, чувак… Мне так жаль.       Вдруг я перестаю чувствовать конечности. Я не чувствую вообще ничего. Тело словно иголками колет. — Он бы так не сделал со мной, — говорю я, беру телефон и начинаю листать плейлист. — Ты, должно быть, что-то напутал.       Плечи Зика дрожат. — Он повесился в сарае своего отца. Всё уже в сети. Все знают.       Я листаю быстрее и быстрее, песни мелькают на экране, пока кожа на большом пальце не начинает гореть, и тогда я швыряю чёртов телефон в стену и ору: — Как ты мог! Как ты мог!       И тогда я умираю в шестой и последний раз.       Я кричу, как Дэйв Грол, но не под музыку.       Я кричу в такт агонии в моей крови.       Я кричу, как ураган.       И я тоже мечусь по комнате как ураган. Разношу всё на своём пути. Опрокидываю комод. Разбиваю зеркало. Срываю постеры со стен. Бью гитарой о ковёр и швыряю её в окно, когда она отказывается ломаться. Даже фигурка динозавра, которую папа купил мне на пятый день рождения, разлетается на куски.       Когда больше не остается ничего крупного, чтобы разбить, я упираюсь ладонями в стену и бьюсь лбом в крашеный кирпич. — Нет! — кричит Зик у меня за спиной.       Череп раскалывается болью, и в тот же момент чужие руки обхватывают меня поперек груди и валят на кровать. Зик удерживает меня сзади, прижимает и не дает вырваться. Я сопротивляюсь — пинаюсь, размахиваю руками, пытаясь причинить ему боль, пока перед глазами не всплывает лицо Мэтта, и я понимаю, что больше никогда не увижу эту кривую, зубастую улыбку. Никогда не услышу, как он произносит «сомфинк». Никогда не услышу его ослиный, гогочущий смех. Никогда не увижу эти полные боли, но все еще невинные глаза, смотрящие в мои.       И я никогда больше его не поцелую. Вчера, в последний раз, когда мы виделись, я отстранился. Оттолкнул его. Его губы неловко коснулись моей руки вместо губ.              Он уже тогда знал? Он прощался? Это я отказался от нашего последнего поцелуя?       Вот тогда я начинаю плакать. Плакать так же, как плакал, когда папа меня бросил. Зик гладит меня по спине, пока я разваливаюсь на части. Это ничего не меняет, но в то же время я бы умер, если бы он вышёл из комнаты.       Проходит много времени. Слёзы закончились, но тело содрогается время от времени. — Он не попрощался, — говорю я. — Даже не оставил записки. — Голос хрипит. — Я хочу умереть. — Нет, ты не можешь, — говорит Зик деловито. — Ты слишком нужен мне. — Я должен был понять, — говорю я глухо. — Я мог бы его спасти. — Он не хотел, чтобы его спасали. Он уже всё решил. — Не вчера, — говорю я. — Я имею в виду первую ночь, когда мы встретились. Я мог спасти его тогда. *       Древний седан деревенского парня пахнет пылью, потом и удушливым одеколоном. — Я Чарли, — говорю я. — А тебя как зовут?       Парень улыбается. У него кривые зубы, растущие в разные стороны, но, чёрт возьми, это почему-то делает его улыбку ещё обаятельнее. — Приятно познакомиться, Чарли. Я Мэтт. — Я здесь впервые, — признаюсь я. Тёмные силуэты зерновых элеваторов нависают над нами. — Обычно тут людно?       Мэтт постукивает пальцами по рулю. — Зависит от вечера. По выходным сюда стоит приходить, но даже тогда обычно приходится ждать час или около того. — То есть ты просто приезжаешь сюда и ждёшь, пока кто-нибудь появится? — Ага. Это вообще не то, зачем я приехал сегодня, но ... как обычно.              Я приподнимаю бровь. — Не хочешь переспать?       Мэтт криво улыбается. Складывает какой-то обрывок бумаги и засовывает его в карту. Тянется через меня и убирает карту в бардачок. — Если слишком долго сидеть здесь, мозги начинают плыть, — говорит он с натянутой улыбкой. — Я вот начал думать, что будет, если выехать на бордюр и прямо в воду. — Ну, утонешь, — говорю я сухо. — Да, судя по всему, ты не астрофизик.       Мэтт пожимает плечами. — Неа. Просто фермер, у которого слишком много времени на мысли.       Я наклоняюсь вперёд и стукаю пальцем по голове маленького игрушечного солдатика на приборной панели. — Классный. Откуда он у тебя?              Глаза Мэтта чуть затуманиваются. — Мне его подарил важный для меня человек, давно. Держу его там, чтобы, наверное, охранял машину. — Похоже, машине нужна охрана скорее от водителя, который подумывает нырнуть в океан. — Ты много болтаешь, — говорит Мэтт. — Точно, — отвечаю я. — Недавно мне уже это говорили. Меня вообще невозможно заткнуть, похоже. Всегда таким был. — Нет, это хорошо, — говорит Мэтт. — Большинство парней просто ... ну, сделали дело и уехали. А мне нравится разговаривать. Я могу представить, каково это — иметь парня.       Тёплый февральский ветерок задувает через открытые окна седана. — Зачем представлять? — говорю я, самоуверенно улыбаясь. — Мы ведь оба свободны, верно?       На его лице появляется искренняя улыбка. И пока он не успел сказать «нет», я перегибаюсь через коробку передач и ручник и целую его.       Мэтт целует в ответ. Он на вкус как жареная курица. Наверное, ел её перед тем, как приехать сюда. Но в его поцелуе гораздо больше страсти, чем я ожидал от зажатого деревенского парня. — Ну что скажешь? — говорю я, отстраняясь. — Мы могли бы встречаться, правда? Быть бойфрендами?       Мэтт смотрит на меня лукаво, как ребёнок, который делает что-то, что точно нельзя. — Мы могли бы быть тайными бойфрендами, — говорит он. — Я бы не пережил каминг-аут. — Тайные бойфренды, значит, — соглашаюсь я.       Я так изголодался по любви, что его последних слов просто не заметил.