Комната у моря

Ещё одна бомбёжка обрушилась на Косой переулок сразу после рассвета, всего через восемь дней после первой. Она не была настолько разрушительной, чтобы обрушить здания, но разбила достаточно окон, сломала достаточно жизней, чтобы её заметили. На мгновение, конечно. Кровь и слёзы были убраны ещё до полудня, булыжники отремонтированы ещё до того, как зажглись уличные фонари. Пророк поместил её на два дюйма ниже рекламы зелья и садоводческой колонки.

Небольшой инцидент: стабильность восстановлена.

Единственной его целью было показать, что при правлении Волдеморта восстание не было чрезвычайной ситуацией, а досадной помехой. Публика лишь покачала головами, пробормотала что-то вроде «неугомонной юности» или «старой злобы» и двинулась дальше. После этого повествование стремительно изменилось: жалость к раненым, презрение к глупости мятежников, восхищение быстро восстановленным порядком. Просто напоминание о том, что мир, каким бы искусственным он ни был, предпочтительнее хаоса сопротивления.

***

Было тихо. Слишком тихо. Гарри мерил шагами квартиру, каблуки мягко стучали по безупречно вычищенному полу. Каждые несколько минут он бросал взгляд на настенные часы — и каждый раз вполголоса ругался. Проклятие звучало глухо, оставляя горечь на языке и оседая где-то в груди. Неделя тянулась с мучительной, неотвратимой медлительностью. Каждый час без визита сводил его с ума. Боль от хаоса, который он сам себе устроил, пульсировала под кожей. Гарри чувствовал, как расползается изнутри — каждый вдох надрывал обтрепанные края, которые уже не было сил держать вместе. С тех пор как Пророк окрестил происшествие «Десятилетней атакой», к нему не пришёл ни один клиент. Тишина была удушающей. Она стягивала конечности, как невидимая сеть, с каждым часом всё туже. Он потянулся за палочкой, рассеянно взмахнул ею к шкафу и начал одеваться. «Клиентов в расписании нет», — напомнил себе. Утро обычно тянулось лениво, но сегодня не было ни стука в дверь, ни горячих встреч, ни даже привычного самобичевания. Пустота. В животе холодком ворочалось беспокойство. Он вышел в коридор, проводя пальцами по гладким деревянным панелям. Секретарь за стойкой поднял глаза. — Доброе утро, — бросил Гарри небрежно, стараясь скрыть внутренний зуд. — Кто-нибудь записан? Мужчина моргнул. — У меня больше нет записей, мистер Поттер. Гарри нахмурился. — Что значит — «нет»? — Все бронирования отменены. Пауза. — Все? — Да, сэр. Он не пошевелился. Смотрел прямо, в безупречно нейтральное лицо администратора, будто надеялся увидеть там хоть намёк на сожаление. Но не было ничего — ни жалости, ни презрения. Только холодная, отточенная вежливость. Как будто и это было неизбежно. Молчание затянулось. Уверенность — отвратительная, ледяная — медленно опустилась в грудь. Он резко повернулся, вернулся к себе, прошёлся по комнате туда-сюда, потом тяжело сел на кровать. Смотрел в стену. За окнами плескалось море. Конечно, он знал. День нападения. Газета. Его бросило в жар; глухая ярость заструилась по венам, как дым под давлением. — Сволочь, — выдохнул он, схватил пальто и вышел. Он влетел в Министерство, как буря. Мантия развевалась за спиной, шаги резко отдавались по мрамору. Голоса в атриуме стихали один за другим, и за ним тянулась полоса внезапной тишины. Люди оборачивались — настороженно, шёпотом — но никто не рискнул заговорить. Их взгляды жгли кожу. Он шёл, стиснув челюсти до боли. Стены Министерства, ослепительно холодные, лишь подбрасывали огонь в груди. Младший охранник попытался остановить его, что-то бормоча о протоколе. Гарри даже не притормозил — пронзил взглядом, и тот благоразумно отступил. Он не остановился, пока не дошёл до двери с серебряной табличкой. Люциус Малфой. Он уже бывал здесь. Давным-давно. Люциус поднял голову, вздрогнув. — Мистер Поттер. — Где он? — Простите, кого вы… — Не притворяйся, Малфой. Ты прекрасно знаешь, кого я ищу. Где он? — Я не раскрываю расписание моего господина… Магия дрогнула в воздухе. На полках задрожали вазы. Чернильница с глухим звуком разлетелась, проливая тёмную каплю на белый пергамент. Гарри шагнул вперёд. — Малфой. Не испытывай моё терпение. Скажи мне, где он, прежде чем я превращу этот кабинет в руины. Люциус замер. Потом тяжело вздохнул, открыл ящик и достал изящный серебряный футляр. — Он велел передать это, — сказал ровно, будто каждое слово резало язык. Внутри лежал портключ — тонкий, украшенный рунами. Гарри взглянул на него, потом на Малфоя. — Значит, он знал. Тот не ответил. Гарри сжал портключ так, что побелели костяшки. И, не колеблясь, активировал. Тело дёрнуло, мир закружился. С треском он оказался у ворот Малфой-мэнора — ныне официальной резиденции власти. Волан-де-Морт занял её без церемоний. Малфои не сопротивлялись. Не спрашивали. Просто расступились. Тошнота медленно поднималась к горлу. Гнев перемешался с ею в липкой, металлической смеси. Он выровнял дыхание и двинулся к дверям. Внутри пахло полиролью и холодным ладаном. Тени тянулись по полу. Навстречу вышел слуга — безупречный, выученный, низкий поклон. — Мистер Поттер… Гарри поднял руку — молчать. Он шёл дальше. Чем глубже заходил, тем ощутимее становилось лёгкое притяжение, холодное и настойчивое. Ему не нужно было искать дорогу — он уже знал, куда идти. Он вошёл. Комната тонула в мягком свете люстры; хрусталь отражал огонь, дробя его на золотые искры. Пахло старым пергаментом и специями. У камина сидел Волан-де-Морт — перо в руке, взгляд спокоен. — Ты всё отменил, — голос Гарри дрожал от ярости. Тот не поднял глаз. — Доброе утро, дорогая. — Нет. Теперь Волдеморт улыбнулся. — Ты кажешься недовольным. — Недовольным? — он рассмеялся сухо. — Я думал, вы дали мне свободу. — Я дал. — Тогда какого чёрта всё это?! — Я не отдавал приказов. — Значит… — Люди, — мягко перебил он. — Они бывают… чувствительными. Достаточно слуха, взгляда — и вдруг весь твой календарь пуст. Я и пальцем не пошевелил. Он поднялся. Гарри замер. Холод и жар перемешались под кожей; инстинкт отступить боролся с отчаянным желанием приблизиться. — Это не то, о чём мы договаривались, — прошептал Гарри. — Я ничего не обещал, — спокойно ответил Воладеморт. Магия вспыхнула. Воздух дрогнул, стекло в люстре звякнуло. Волна силы сбила книги с полок. Тёмный лорд не шелохнулся — только глаза сверкнули восторгом. Гарри выпрямился, подбородок вздёрнут. — Ты считаешь себя умным? Лишать меня выбора вот так? — Думаю, это сработало. — Как ты смеешь… — начал Гарри, но осёкся, когда холодная ладонь легла ему на горло. Не давила — просто держала. Дыхание сорвалось. Он почти невольно потянулся к этой руке, потом спохватился и резко отбросил её. — Я никому не принадлежу, — выдохнул он. Волдеморт посмотрел на него спокойно. — Я человек терпения, — сказал наконец. — Но даже у меня есть пределы. Слова опали, как пепел. Гарри стоял, задыхаясь от магии и злости. В груди жгло предательство. — Возвращайся, когда будешь готов вылезти из собственной шкуры, — тихо сказал Волдеморт, склоняясь чуть ближе. — Я дам тебе то, что тебе нужно. Взмах руки — и Гарри отбросило за порог. Двери хлопнули, как удар.

***

Гарри вернулся в квартиру в гневе. Стены встретили его обычным, безразличным спокойствием. Море за окнами тихо журчало, словно насмехаясь над его яростью. Он отбросил пальто и направился на кухню — хотел чего-нибудь крепкого, обжигающего, чтобы заглушить пламя внутри. Вместо этого на столе лежал конверт. Без печати. Без знакомого почерка. Просто чистый, аккуратно сложенный лист пергамента. Он медленно развернул его.

Полночь. Визжащая хижина.

Сражайтесь вместе с нами.

За Дамблдора. За справедливость.

Ни имени. Ни подписи. Только это. Если бы письмо попало к нему на день раньше, он бы сжёг его без раздумий. Теперь же ярость лишь разгорелась. Наглость — слишком мягкое слово для того, что он чувствовал. Волдеморт. Кто он такой, чтобы ломать ту шаткую, но выстроенную «жизнь», которую Гарри собрал из осколков? Давным-давно потухший огонь вспыхнул с новой силой и стал свирепеть в груди. Он прижал пергамент к себе, будто в нём можно было удержать ответ на весь бесстыдный мир. Внутри что-то щёлкнуло — не мысль, а обещание. Он ему покажет.