Угроза: чувства или жизнь

Джаст не раздумывая хватает за запястье рядом стоящего Альфедова, тут же оборачиваясь назад и переходя на бег. (Д-й): Блять! Вместо классического "Бежим!" Диамкей кричит иное слово, что лишь эффективнее берет на себя внимание остолбеневшего Обсидиана и потирающего нос от чиха Секби. Парень будто забыл о своей нагрянувшей болезни, тут же прогоняя лихорадку желанием выжить. Снег под ногами звучит как хруст костей, а толщина сугробов чуть ли не по всю стопу ощущается как кандалы с гирями, но адреналин, бушующий в крови, берет все тела под свой контроль, заставляя каждого бежать что есть мо́чи, что даже слабовыносливый Альфедов и физически неподготовленный Джаст не ощущали своих границ возможностей, лишь смотря на силуэты бегущих впереди них друзей. Алый механизм Диамкея от собственного страха и непонимания начал светится как кровавый фонарь в ночи, что даже со стороны его спины этот огонек видно, как свет маяка. Он бежал впереди всех, бездумно ковыляя по переулкам, пробегая вдоль каждого забора и быстро рассматривая входы во дворы каждого дома, где безнадежно было либо все́ покрыто тяжелым слоем снега, либо промерзлым метала ручек дверей. Тяжелая металлическая пластина в голове из-за мороза стала оседать второй тяжестью, голова чрезмерно гудит то ли от животного страха, то ли от потока мыслей что делать. Изредка поворачиваясь назад, кидая взгляд на маячавших за ним друзей, он который раз сталкивается с яркими бордовыми глазами, будто смотрят не то, что в ответ, а точно прожигают его глазные яблоки. По телу из раза в раз пробегает мандраж. Обсидиан поворачиваться не собирается, сердце бьет в колокол, отдаваясь по ушам звоном, что перекрывает свист вьюги, громкие облизывания со спины и тяжелые стоны Секби. Парень тащит того чуть ли не на себе, обхватывая друга под ребра, пока тот в ответ так же приобнимал того за талию. Кажется шатену стало только хуже — пульс подскакивает за непосильные рамки от въевшегося в жилки страха. Холодный, липкий пот резко стекает по вискам уже полностью обмочив белую кофту во всю свою влагу, отчего та прилипала к телу. Уличный ветер царственно бегал по одежде и с каждым новым завыванием вьюги лишь делал хуже — разгоряченное тело от неожиданной погони с каждым кашлем кряхтит то от жара, то от холода. В глазах все так же плывет, кажется даже темнеет. Яркие отблески от фонарей из-за белого снега мигают и меркнут в темных пятнах, но в чувства приводят резкие толчки при поворотах от Обсидиана, что не позволяет им остановиться даже на секунду. Джаст чуть ли не вырывает с костью у Альфедова руку по самое плечо, чужие длинные пальцы с каждым переулком неудобно для блондина поворачивают в разные стороны, от чего острые кончики чужих ногтей впиваются в чувствительную кожу, вены перекрываются темноватыми фалангами пальцев, а собственная кость на кисти остро щелкает. Он не чувствует собственной руки, но сейчас ему это не важно, пусть Джаст ее хоть полностью оторвет, но продолжит тянуть за собой. Слабая выносливость блондина уходит на второй, а может и вовсе на последний план. Собственные вздохи поют в унисон с визгом за спиной, что в десятке метров от них. Животные вздохи отрывком прерывает выстрел за существом. Громкий, четкий толчок из обоймы дробовика. Каждый невольно поворачивает голову, надеясь на лучшее, но лишь видит, как бегущее нечто остановилось на мгновение. Высокая фигура, что стояла на четвереньках, как животное, вздрогнула и резко остановилась, словно кто-то отдал приказ дрессированному псу. Оно машет головой над собой, рассматриваяся по бокам, щуря десятки своих кровавых зрачков, что тряслись от голода. Или же.. Страха? Джаст присматривается к изуродованному лицу сквозь пелену темноты и ужасное освещение. Точнее к тому, что было на месте лица. Вытянутая голова проворачивается под прямым углом в сторону, точно существо не мутант, а сова, протяжно завывая с удивительно похожим на человеческий голос "У-урх-у?" Молчаливые районы, пустующие улицы и темный шепот приближающегося позднего вечера, где кроме фонарей не горит ни единое окно — единственное что видят парни. А оно все высматривает что-то. Кого-то. Но позади себя оно никого не увидело. (А): Су- Все это время бежавший блондин проскальзывает по промерзлой луже под ногами, от чего падает на сам лед ладонями. Джаст не удерживает его, от чего пробегает пару шагов поодаль от парня. Стоит ему обернуться, чтобы посмотреть на Альфедова, как тут же чувствует, что на него смотрит не он один. Оно смотрело на него. Смотрела на них обоих, выжидая чего-то, точно закон о паре секунд при упавшей еде на пол. Альфедов поспешно встает на локти, но лед не отпускает от себя, по второму кругу заставляя того еще раз проскользить на себе и задержать его. Сердце Джаста сжалось в ледяной комок. Воздух, казалось, стал густым и вязким, каждое дыхание давалось с трудом, словно он глотал холодные осколки стекла. Грудь распирало, но легкие отказывались наполняться, выдавая лишь короткие, судорожные вдохи, похожие на удушливую панику. Альфедов был так близко, всего в нескольких шагах, но в то же время казался бесконечно далеким. Словно мираж, он пытался подняться из снежного плена не в силах даже проматерится под нос, надеясь, что существо позади забыло про них и не слышит. Но за ним… За ним, метрах в пятнадцати, таилась угроза. Нечто, чей силуэт медленно вырисовывался из снежной круговерти. Оно вот-вот должно было сорваться, превратив остатки надежды в ледяную пыль. Мысли метались, перебивая друг друга в этой адской какофонии страха. Бросить Альфедова? Бежать, пока еще есть шанс, пока ноги слушаются, пока этот кошмар не настиг его? Или же, собрав последние силы, попытаться встать, помочь ему, хотя бы дать ему пару драгоценных секунд, которые могли оказаться решающими? Но каждая клеточка тела кричала об обратном, моля о спасении, о бегстве, о единственном, что в этот момент казалось возможным – об отчаянном, слепом желании выжить. Он не знает что случилось в тот момент. Мозг еще не успел сделать вывод, а ноги сами рванули.

***

Они заворачивают за угол, за второй, может, уже третий или десятый — петляют между узкими улицами, мелкими тропинками и аллеей заброшенных магазинов, которые, к своему удивлению, выглядят хуже, чем только можно. Но они не обращают внимания, каждый прислушивается к свисту сквозняка, скрипящим вывескам и самому страшному — прерывистым визгам, что сменялись кряхотью в своем измученном и нечеловеческом голосе. Но кажется все стихло: фигура пропала из поля зрения, щебечущий голос, трясущий жилки, стих, а снег перестал хрустеть. Они стояли, прячась в тупике. Каждый боялся пошевелиться, вдруг оно услышит, окажется за спиной, рядом с ними, а может даже над собственными головами. За спиной дряхлый деревянный забор, одна из досок которого валялась на снегу, приглашая пролезеть через щель внутрь, где виднелась слегка приоткрытая дверь, излучая, казалось, райский яркий белый свет. По бокам стен зданий стоят мусорные баки: на их крышках не было толстых сугробов, лишь покрывший иней, словно их кто-то недавно использовал. Это говорят и громоздкие черные мешки с чем-то, что стояли рядом с ними, облокачиваясь о зелёные контейнеры. Он дышит носом, втягивая ледяной, чужой и тошный воздух. В нос не залетают снежинки, близко расположенные друг к другу дома не дают снегопаду так часто осаживать их "укрытие". Но вместо снега стояло что-то другое — вонь. Глаза начало резать не просто жжением, а острой, пронзительной болью, словно кто-то сыпал в них раскаленный песок. Пелена слез, попытка защититься от невыносимого запаха, лишь усиливала ощущение жжения, размазывая грязные следы по щекам. Ноздри стягивались в болезненный спазм, каждая попытка вдохнуть этот смрад приносила новую волну тошноты. Это была не та привычная вонь разложения, что отдавала плесенью и землей. Это было нечто гораздо более зловещее, густое, маслянистое. Едкий запах чего-то, что некогда было живым, но теперь обратилось в гниющий, опухший остров, смешивался с острым, химическим оттенком. Будто кто-то взял самые отвратительные ароматы разложения из самых темных глубин ада и смешал их с едкой кислотой, создав букет, способный свести с ума. Тошнота подступала к горлу, заставляя глотку непроизвольно сжиматься. Желудок выворачивался наизнанку, каждое дыхание отдавало горечью, а язык, казалось, покрылся мерзкой, слизистой пленкой. Этот запах не просто ощущался – он пропитывал, он въедался в кожу, в одежду, в сами легкие, оставляя после себя лишь отвращение и жгучее, всепоглощающее желание задышать чем-то чистым, чем-то, что не несло бы в себе самой сути смерти. Съеденный завтрак полез обратно наружу, комом проскальзывая в горле по языку, но он проглатывает его обратно боясь приманить "охотника" звуками рвоты. Он чувствует как мякоть еды щекотит внутреннюю глотку, а кислотная горькость словно разъедает язык. Он приоткрывает рот, стараясь как можно тише делать длинные вдохи и выдохи, пытаясь нормализовать такт дыхания. Второй прикрывается воротником вязаной кофты почти по глаза, прижимая одежду к губам, но уже не стесняясь часто дышать. Плотная ткань не позволяет вздохам быть слишком громкими, но неприятное тепло от собственных выдохов растекается по коже у рта. Но в ответ лишь тишь и наводящийся вывод — оно их потеряло. Но они знали — оно все еще ищет. Они выиграли пару секунд отдыха, минуту на размышления и третий по счету шанс на выживание. (А): Джаст- Но стоило лишь одному слову пророниться в тиши, как по стенам между магазинами промчался звонкий визг, будто крик существа, что уже сходило с ума от бешенства и нервов из-за потери своих жертв. Оно вышло из себя. Оно больше не будет щадно. Оно точно сейчас прибежит. (Д-т): Сюда! Джаст оборачивается назад к деревянному забору, наспех пролезая между дощечками, чувствуя как чужие трясущиеся руки стараются помочь проползти в узкий проем. Вступая на расчищенную от снега землю под ногами, он так же помогает Альфедову, взяв его руки в свои и потянув на себя. Вдалеке слышится бешенный стук конечностей о витрины. Они бегут к двери, что манит зайти в помещение, пожалуй единственное что может их сейчас спасти.

***

Спины прислоняются к двери в жалких попытках придержать железную пластину от возможных стуков в нее. Хоть и замо́к выглядит ново и без проблем защелкнулся наглухо, перестраховаться не помешает, но ничего рядом не стоит, кроме пустых баллонов для кулера. Проходит кажется, около минуты. Все спокойно. Нет никаких слюнявых вздохов за дверью, стуков и царапанья по металлической поверхности с обратной стороны, даже животные выкрики замолкли. (А): Он-..-но.. Ушло? Точно не зная как назвать бегущее за ними существо Альфедов плавно отстраняется, делая пару шагов от двери. Джаст лишь пшыкает на него приказом: "Тихо!" продолжая вслушиваться в свист ветра под ногами, что рвался к ним с улицы. Оно и в правду ушло. Точнее не ушло, а потеряло их. (Д-т): Да. Мы эм.. Оторвались. Вроде.. Он так же отходит от двери в последний раз, на всякий случай просматривая надежность конструкции, после переводит успокоившийся взгляд на Альфедова, что так же изучал дверь, как что-то новосозданное. Черные как смоль очи плавно спускаются под ноги, ярко-желтая куртка в плечах расслабляется, а губы слегка приоткрылись, истощая тревожный выдох. (А): Блять.. Спасибо.. (Д-т): А? Джаст не шутит. Он и вправду не понимает за что. (А): Спасибо, Джаст. Бля-ять... Спасибо те-ебе-! Альфедов в мгновение подходит к нему, цеплясь руками в его предплечья. Ледяные белые пальцы с силой сжимаются на сероватой коже. Джаст чувствует, как блондин дрожжит, как голос хрипит с каждой буквой, как сам Альфедов сжимается сам в себя. Туманные глаза непонимающе смотрят на его макушку, пытаясь повернуть голову к чужому лицу, но тот продолжает его прятать в пол. (Д-т): За- (А): Большое.. Спасибо... Спа-спасибо! Чуть ли не шепчущий голос становится громче, отчего Джаст теряется, слегка дергаясь на месте. Его не отпускают, уже прижимаясь лбом к его ключице из-за разницы в росте. Сквозь расстегную у горла куртку он чувствует, как чужое теплое дыхание обволакивает его мокрую от пота рубашку. Пальцы сжимаются сильнее, давя на кости, чужой лоб все сильнее прижимался к нему, а до Джаста наконец доходит что за "Спасибо" ему говорят. За что ему это говорят. Застывшую руку в воздухе он медленно переносит на спину в желтой крутке, вторую на белокурую макушку, плавно притягивая его к себе. Он не слышит что ему говорят, Альфедов продолжает бубнить что-то под нос, но Джаст знает, что тот на грани срыва повторяет одно и то же. Хриплое "Спасибо!". Благодарное "Большое спасибо..". Испепеленное страхом "Блять..". У Джаста дрожат губы. Пусть он и способен быстро принимать решения, но отсутствие страха он не имеет и выработанную при подобных случаях нервную систему тоже. Спрятав дрожь губ в чужих волосах, он позволяет себе наконец перестать скрытно дышать, расслабить напряженную грудную клетку и наконец-то сделать полноценный глубокий вдох, вдыхая мокрые капли оттаявшего снега на волосах Альфедова, который растаял за считанные секунды. За секунды? Как снег мог так быстро растаять в помещении, если на улице сильная минусовая температура? Ответ настигает его сам — телу становится жарко. И, к счастью, не из-за обнимающего его блондина. В самом помещении и вправду тепло. Где они? Перед ними простирался длинный и пустой коридор. Тусклый, мерцающий свет едва освещал стены, выкрашенные в какой-то блеклый, болезненный цвет. Он резал глаза, создавая жуткие тени, которые, казалось, оживали и тянулись к ним. Справа и слева располагались двери, плотно закрытые, словно скрывающие ужасные тайны. Некоторые из них были чуть приоткрыты, обнажая бездну мрака, из которых исходил тот мерзкий, гнилостный запах, смешанный с химической едкостью. Словно в лабириринте, коридор петлял, уводя в неизвестность. Картины, висевшие на стенах, были словно насмешкой над их положением. Планы эвакуации, но не из обычного здания, а из масштабной больницы. Расположение комнат, лестниц, лифтов – все кричало о том, что они находятся в огромном медицинском учреждении. И тут же, рядом, висели пугающие плакаты с советами по самолечению: "Как остановить кровотечение", "Что делать при переломе", "Первая помощь при ожогах". Слова, которые в обычной жизни являлись бы спасительной информацией, здесь же звучали как обреченный приговор. План эвакуации, где красным было отмечено их текущее местоположение, явно показывал, что они находятся у пожарного выхода. Этот выход, вероятно, был их единственным шансом. Но сама картина больницы и ее масштабы пугали, а в особенности настораживала выделенная надпись "Первый этаж". Это была не маленькая клиника, а полноценная, огромная лечебница, где потеряться было легче легкого. И если то существо, что преследовало их, обитало здесь, то они попали в настоящий ад, где каждый угол мог таить смертельную опасность. (Д-т): Это больница? Выждав некоторое время он констатировал выведенный факт, но скорее это прозвучало как вопрос, нежели что-то утвердительное. Альфедов приходит в себя, шмыгая носом после нескольких вдохов, пытаясь успокоиться от панических слез. Он осматривает все вокруг так же, как делает это и Джаст. (А): Бля-ять, больница.. (Д-т): Мы-.. М-м.. Это.. Я даже не знаю.. (А): С хуев здесь так светло? Блондин приходит в себя, отходя от собеседника, он кидает взгляд на квадратные лампы, встроенные в потолке, что отражались светло-синеватым светом. Джаст тоже смотрит на них, тут же теряя интерес. (Д-т): А, ясно. Это ночные лампы. Их иногда в Европе используют, когда больницы работают в ночную смену. Найдя рядом со стеной щиток, он быстро открывает его, находя точный щелчок. Тот цокает, от чего через пару секунд по коридору плавно друг да другом включается желтоватый свет, что из-за меловых стен кажется белым. Альфедов дергается, хватая того за кисть, отстраняя ее от щитка подальше. (А): Ты ебанутый? А если тут кто-то есть! (Д-т): На улице ни ду-.. Ни адекватной души! (А): Ты ж сам ток что сказал, что эти лампы в ночную смену работают! (Д-т): Будь кто-нибудь здесь, то услышали грохот, как мы дверь закрывали, да и вбежали в целом. Ну или твои "Спа- (А): Ну и че нам теперь делать? Его перебивают, не желая краснеть из-за собственных слов. Хотя вопрос хороший. Спастись они спаслись, может даже нашли неплохое место для раздумий, все-таки в больнице можно будет найти хоть какое-то оружие, верно? Хоть тот же скальпель, пусть не сильно поможет, но хоть что-то. В лучшем случае, лопат, вил или чего-нибудь еще тут не будет, это же не похоронное бюро или будка могильщика. Правда на инструкционной табличке, что теперь сливалась цветом со стенами и не виднелась мятно-неоновым отблесков в приглушенном свете, давала знать, что "Морг" на другой стороне больницы, а прозекторская вовсе на втором этаже, для который даже выделен специальный лифт, помеченный словом "Рабочий". (Д-т): Пошли. (А): Ебать, ты шутишь? Куда? (Д-т): Альфедов, друг, подумай получше. Нам хотя бы оружие. Джаст проходит вперед, подходя к самой ближайшей двери, дергая ее за ручку. Табличка "невролог" со стертыми инициалами слега тормошит нервы, но иных выходов не остается. Продолжать стоять у черного входа не вариант — кто знает, может бегающая падаль все же имеет доступ ко входу в помещение, а может кто похуже, хотя может ли быть еще хуже? Дверь не отпирается, лишь издает непослушный стук, намекая, что створка в замочной скважине закрыта наглухо. Альфедов проходит к двери напротив, всматриваясь в размытое небольшое окошко, где видны лишь пятна голубых очертаний от стен и коричневую полосу, напоминающую что-то на подобие стола. (А): Ну и какое? (Д-т): Ну может нож какой-то. (А): В поликлинике? (Д-т): Это больница. (А): Это с чего ты взял? Они продолжают идти по коридору, слыша еле слышимый писк почти перегоревшей лампочки, что мигает над головой. Джаст лишь машет рукой в сторону висящего плана эвакуации, на что Альфедов сам смотрит беглым взглядом. (А): Джаст, тут есть эм.. Морг.. (Д-т): К сожалению, я видел. (А): И здесь куча комнат. (Д-т): Причем бесполезных. Все открытые двери в кабинеты были и вправду ничем не примечательны. Классические приемные врачей, где мебель лишь стеллажи с книгами, тумбы, в которых наверняка только перчатки с маски остались и рабочий стол со стульями. Но ни одной кушетки не было. Это слегка настораживало, ведь во многих врачебных кабинетах вместо стульев для пациентов используется именно небольшие кушетки, чтобы было проще проводить осмотр. Пугает и идеальная чистота. Напольная плитка белого кафельного цвета блестит от падающих слегка желтых лучей от ламп, на стелажах шкафов с книгами нет и малейшего слоя пыли, а на каждом столе были диффузоры. Альфедов подметил необычный запах то ли свежей травы, то ли ванили в некоторых кабинетах, в которые они смогли войти, читая название ароматизаторов, отчего Джаст тоже рассматривал пахучие палочки, подозрительно смотря на свежую жидкость внутри небольших колбочек. Они были заполнены больше, чем на половину. На распутье они остановились. Слева гигантская лестница на второй этаж, справа от нее два лифта, один из которых был чуть меньше другого, помеченный как рабочий, только для персонала. Спереди и сбоку коридор продолжался, уже показывая небольшую часть столешницы ресепшена и пустующие вешалки. (А): А тебе.. Ну.. Не кажется, что здесь довольно чисто? (Д-т): Есть такое. (А): Думаешь здесь типо.. Кто-то работает еще? (Д-т): Э-.. Ну вот тут есть уборщик. Блондин поворачивается к Джасту, что рассматривает висящую на стене табличку персонала. В отличии от всей больницы она не выглядела новой: желтоватые фотографии, заплесневевшие углы таблицы, что наверняка уже не оттирались, куча царапин по покрытию. И три фотографии, полностью одинаковые на лица, отличающиеся лишь одеждой. (А): Это тройняшки? (Д-т): Наверное. Жираф, уборщик, На-.. Наклапанчук. (А): Ебать имена, конечно. (Д-т): Ага, говорящие... Альфедов замечает сбоку от таблицы персонала вторую, более мелкую часть. Синими буквами написано: "Лучшие посетители", отчего по телу пробегают мурашки. Он, на своей памяти, кажется впервые видит что-то подобное в больнице, да и как будто подобные "благодарности" в таких местах не звучат как-то одушевляюще. Хотя, может это ему не хочется красоваться в лучших гостях поликлиники, где каждый прохожий может посмотреть на чужое фото и домыслить, что упомянутый болеет всеми болячками мира. Как и на основной таблице персонала — в гостевых рамках тоже лишь три человека. (А): Леоша, Барсиголд и- (?): Простите? В пустующих коридорах больницы, где каждый шорох казался громче обычного, Джаст и Альфедов не услышали приближающихся шагов. Внезапная, громкая фраза, прозвучавшая прямо за их плечами, заставила обоих вздрогнуть. Они подскочили на месте, инстинктивно прижимаясь к прохладной стене, каждый внутренне виня себя за невнимательность. В их положении, когда приходилось быть настороже, такое промедление могло бы быть роковым проступком. Перед ними предстал парень. Его волосы, преимущественно белые, казались испачканными в чем-то густом и ярко-красном. Это был не цвет, а скорее впечатление — словно гранатовый сок, небрежно впитавшийся в пряди, так и оставленный без внимания. Несмотря на то, что он был немного ниже Джаста, незнакомец держался с заметной гордостью, будто являясь полноправным хозяином этого заброшенного, но ухоженныого места. Белый врачебный халат надет поверх белой кофты, из-под которой торчали свисающие рукава, лишь усиливал необычность его облика, вызывая смутное недоверие. На его лице играла улыбка, уголки губ которой медленно, но верно растягивались, обнажая слишком белые зубы все больше. (А): Бля-ять.. (Д-т): Господи, храни.. Альфедов хватается за сердце, пытаясь отдышаться уже от нежданного пришедшего. Джаст тихо выдыхает ртом, оббегая взглядом стоявшего парня. (?): Бля, я вас напугал? Сорян. (А): Вы-.. Кто вообще? Искреннее сожаление на лице парня в халате на вопрос тут же сменилось очередной шаловливой улыбкой. Он прокашливается, вскидывая позже руки за спиной. Парень покачивается на месте на носочках вперед-назад, довольно, точно ребенок смотря на гостей. (С): Я — доктор Санчез. Но, так уж и быть, можно просто Санчез. А вы- (Д-т): Мы заблудились. Джаст настороженно прерывает его вопрос, рассказывать о себе перед сомнительной личностью не хочется от слова совсем. (С): Заблудились? Еба-ать, это как вообще можно заблудиться, чтобы забродить сюда? (А): Мы м-... Прячемся.. От кое-кого. Точнее кое-чего. Сероволосый кидает непонимающий взгляд на блондина, намекая тому замолчать ежесекундно. Блондин делает вид, что не замечает осуждения в его сторону, продолжая смотреть на Санчеза, что щурит глаза с подозрением на чужие ответы. По виску Джаста пробежала беспокойная капля пота. (С): О-о, да! Я сам прячусь от той ебанины! Скажите она жуткая, да? Как вообще можно было создать, а э-.. Мутировать? Кароче, ебать стрем. Он проворачивается за спину, идя в сторону дальнейшего коридора. Он говорил эмоционально, даже от части громко, что его задорный и, кажется, отчего-то веселый голос эхом раздается по коридору. Он ведет себя как здешний, как жилец в этом месте, не боясь зайти за любой угол. Парни медленно шагают за ним, не решаясь подойти ближе. (Д-т): Ты видел его? (С): А кто не видел? Такую херню почти в три метра ростом даже среди леса увидеть можно. (А): Слушай, Санчез- (С): Доктор. Доктор Санчез. (Д-т): Так ты же- (А): Да, доктор Санчез. А мы это.. Можем одолжить кое-что? (С): Ну-у, смотря что.

***

(С): Во-о-от. Санчез достанет среди мусора что-то похоже на биту, а если быть точнее — кувалду. Конец покрыт кучей металлических шипов по всей длине, оставляя лишь небольшой второй конец в резиновом покрытии, чтобы удобно ее держать. Альфедов опасливо делает шаг назад, кривя лицо от вещицы. Джаст рассматривает в чужих руках орудие, которым Санчез весело размахивает по сторонам, демонстрируя ее "легкость". (С): А, точно! Тут еще был где-то мясной топор! (Д-т): Не стоит. Нам.. Кхм. Этого вполне хватит. Альфедов ловит периферическим взглядом как с кувалды падает что-то мелкое, но объемное и деформированное. Зубцы покрыты засохшим слоем чего-то бордового, почти черного и мозг ему подсказывал, что это далеко не краска. Щуря глаза в тени он пытается поподробнее разглядеть шипы, которые отблескивали бликами от тусклой лампочки в кладовке. С каждой секундой, смотря на зубцы, мерещится, что среди них что-то есть. Что-то похожее на мясо. На отказ Джаста парень замолкает. В кладовке сразу начинает пахнуть духотой, злобой и чем-то тошнотворным. Уже приевшаяся улыбка с его лица спадает, теряется в приглушенном свете. Белая бровь выгибается в удивлении, позже мимика резко меняется той же веселой ухмылкой, точно не услышал ничего, что ему сказали. (С): Да нет-нет. Мне-то не трудно. Я же помочь хочу. (Д-т): Спасибо, Санчез, но- (С): Доктор! Он криком перебивает Джаста, отчего тот опешил. Кидая быстрый взгляд на Альфедова, он ловит лишь ментальную просьбу в глаза не спорить с ним. По крайней мере, пока он с оружием. Санчез тяжело дышит, они оба слышат это в тиши мелкой комнаты. Каждый вздох казался довольно странным, будто он вдыхал слишком много воздуха. Альфедову чудится, что он слышал протужный рык в их сторону, но лишь единожды, отчего перекидывает это на накативший стресс. Но покрасневшие серые глаза парня в рубашке, что сейчас были точно цвета паучих лилий, намекали, что ему не послышалось. (С): Я же помочь хочу. Я же доктор! (А): Да, мы понимаем- (С): А если я доктор, то я должен помогать! Помогать и вам, да? (Д-т): Верно, ты — доктор. Давай мы спокой- (С): А еще доктора лечат. Так-.. Так мне он и сказал. Да? Да! У вас же болит что-то? (Д-т): Мы- (С): Болит? Болит же! Я же, блять, вижу! Бледные худощавые руки, вид которых не прячет даже две рубашки, сжимаются сильнее на рукояти. Одна из рук цепляется за шипы, царапая кожу, пропитываясь яркой кровью, что даже в тени было видно. Дыхание участилось у всех: у двоих от надвигающегося страха, у другого от накаляющегося недовольства. (А): Джаст, его руки.. Альфедов еле слышимым шепотом обращается к другу, что быстро осматривает белый халат парня. Чуть ниже ладоней, в самой области кисти, краснеет белый чистый халат, растекаясь кровавым пятном по ткани резными полосами. Он начинает рычать, смешивая рыки в жутком шепоте собственных слов. Они не могут услышать, что он пытается сказать, но каждый слог Санчеза все тише, а животное рычание, как у бешеного пса, кажется заставляет вибрировать даже пол. С его рта начинает капать что-то пенистое, больше похоже на взболтанную густую смолу, что обволакивает всю дрожающую челюсть и прячет за собой оскаленные зубы. Они скрываются на бег, вылетая из незакрытой двери за ними, слыша лишь топот собственной обуви. Стоит им повернуть за первый же угол, как "врач" уже опомнился. Санчез бежит за ними. Они не оборачиваются, убегая куда глаза глядят, точнее куда глядит Джаст. Альфедов слепо следует за ним, смотря лишь на белые стены в округе и вслушиваясь в истеричный смех сзади, который кричит им, что хочет помочь и вылечить их. (А): Мудлище! Сам себя лечи, конченный! Он старается это прокричать так же громко, как и тот парень. Блондин не знает, услышал ли Санчез его слова, он не уверен, что вообще смог что-то выкрикнуть, слыша от себя лишь перебивчитые вдохи и кряхтение собственного голоса из-за пропавших сил. Не прошло и десяти минут, как началась новая погоня, от чего силы моментально начали покидать тело, а адреналин не стал ярко руководить, как это было прежде. Хотя ему было так же страшно. Им обоим было страшно. У Джаста пищит в ушах, а может их вовсе заложило, он не понимает. Все внимание он сконцентрировал на дверях вокруг, пытаясь найти хоть одну открытую. Все кабинеты, точно по щелчку, были заперты, хотя на своей памяти он точно помнит, что заходил в комнату неврологии и выйдя из нее — оставлял открытой. Они прибегают к лестнице и на секунду останавливаются. Со всех трех сторон слышится голос Санчеза, что приближается с каждым их вздохом. Этот голос навсегда отпечатался в голове — липкий и навязчивый звук, повторяющийся снова и снова, словно заразная песня, которой невозможно избавиться. Его зловещий смех разносится по пустынным коридорам, отражаясь от стен и наполняя пространство ужасающей тишиной между ударами сердца. Эхо его голоса гонится вслед, скрежещет в ушах, будто невидимые пальцы царапают барабанную перепонку. Кажется, что даже стены шепчут его слова, притягивая взгляд в темные углы и тени, прячущие угрозу. Сердце тяжело бьется, часто пульсирует в такт шагов приближающегося безумца. Оно требует немедленного решения: бежать дальше, рискуя попасть прямо в руки маньяка или замереть, надеясь остаться незамеченным среди мрачных теней. Каждый вдох становится борьбой, каждая секунда — мучительным ожиданием неизбежного столкновения. Коридоры сжимаются вокруг, воздух сгущается, становясь мерзко влажным, пропитываясь запахом страха и отчаяния. Свет мерцает, бросая пляшущие отблески по полу, подчеркивая каждый шорох и скрип. Альфедов берет выбор на себя, не дожидаясь действий Джаста. Он проскакивает вперед него, бегло шатаясь по лестнице, точно по лезвиям ножей. Джаст следует за ним, не решаясь отходить от друга. Внизу слышатся вопросы в "дружеской манере", что переходят в требования сейчас же к нему подойти. Альфедов с силой дергает на себя ручку двери в конце лестницы, забегая во второй коридор и в попыхах почти бесшумно закрывая ее за собой, выждав, когда Джаст забежит за ним. Тот же помогает ему продвинуть вторую железную дверь, перекрывая затворкой между щелей, не позволяя тем открыться внутрь. Дыхание сперто. Они забыли как дышать в очередной раз, стараясь хоть как-то слиться с тишиной больницы, чтобы их не услышали. Слишком близкий крик где-то внизу у лестницы пропадает в стороне, Санчез теряет их среди кучи пустых коридоров, даже не представляя, что те забежали по лестнице выше. Альфедов мысленно благодарит все существующие, что вход на второй этаж оказался открытым, иначе тупик бы сыграл с ними злую, решающую и последнюю шутку. (А): Пошли быстрее.. Он шепчет в тиши пустого коридора. Медленно делая пару шагов назад и проходя в сторону дальше по плитам. Воздух на втором этаже был другим — настолько ярким, что глаза резало, словно наткнулись на ослепительный свет прожектора посреди кромешной тьмы. Но эта яркость была обманчивой, потому что вместе с ней пришла волна невыносимого отвращения. Каждый вдох становился испытанием, горло щипало, желудок выворачивало, голова кружилась от странного запаха — смесь гнили, химии и чего-то затхлого. Воздух казался густым, вязким, тяжелым, будто прогорелый жир застыл в легких, оставляя горькое послевкусие. Светлые оттенки стали вдруг противными, белые ядовитые тона слепили зрение, заставляя моргать чаще обычного. Пространство теряло четкость, расплывалось перед глазами, превращалось в призрачную картину, где предметы едва различимы сквозь мутную завесу. Каждое движение сопровождалось ощущением ползучих мурашек по коже, волосы вставали дыбом, а сознание боролось с желанием вырвать. Этот токсичный коктейль отравлял разум, лишал ясности мыслей, превращая мир в кошмарный лабиринт иллюзий и боли. Такого воздуха никто не захотел бы больше испытать — его мерзость, тошнота и ужас остались бы вечным воспоминанием, которое лучше забыть, оставив позади навсегда. Здесь было иначе, чем на первом этаже и на это намекал не только запах, ставший поперек горла острым лезвием, но и большая часть кабинетов, которые проходили парни чуть ли не на цыпочках. Они были наглухо заколоченны железными прутьями от коек и лавочек, чьи сидушки одиноко лежали у каждой двери, точно китайские пуфики из железа. У дверей виднелись лишь небольшие окошки, что были покрыты полосами от пальцев. Они выглядели погано, по сравнению с чистотой коридора: где-то жирные пятна, где-то стекшая мякоть опустошенного желудка, где-то красные полосы и крапинки, похожие на кровь. Ни Джаст ни Альфедов не решились подходить близко к ним, не желая схватить сердечный приступ и подходящий шар рвоты к глотке. Голос Санчез стих, как и его шаги. Вряд-ли он перестал их искать, но, кажется, сейчас он слился с молчанием этой больницы. От этого легче не было. Из вентиляций у потолка свистом проходил ветер, а страх, что сумасшедший парень вылезет прям из них — глушил нервы. (А): И что нам, блять, делать? (Д-т): Нам.. Нам надо найти прозекторскую. (А): Нахуя? (Д-т): Там наверняка будет хоть что-то. Хоть молот.. Да хоть скальпель. (А): Скальпель против кувалды? Джаст, это как подушка против ядерки. (Д-т): Ну хоть что-то! Или ты предлагаешь пустыми руками его душить? (А): Да от этого конченного вообще вряд-ли что-то спасет! (Д-т): С ним хотя бы шансы на выживание есть, а не.. То.. Нечто. (А): От психа? Ахуеть, серьезно? (Д-т): Как его вообще на должность доктора взяли. (А): Так он и не доктор нихуя. Он был на доске почетных гостей. (Д-т): И ты мне говоришь это только сейчас!? Джаст переходит с шепота на привычный тембр голоса, что в молчании безлюдных кабинетов звучит как крик. Альфедов шугается чужого возгласа, жестикулируя руками, попросив говорить того тише. (А): Я сам не дочитал. Ну, бля-я.. Там просто его фото. В памяти всплывает лишь образ недавней таблицы. Уголки фотографии были в пятнах чего-то отдаленно напоминающего воду. Пластик файла, что прикреплен к самой табличке прижимался к глянцевой бумаге, прижимая жидкость и пластик друг к другу, словно мед под стеклом. Оно было таким же грязно-коричневым, словно переплетая в себе растворенную коррозию. В отличии от других двух фото, что выглядели аккуратно в фоторамках, именно снимок Санчеза был словно не на своем месте. Кинув сухое "Ясно" в ответ на слова блондина, Джаст замечает открытую дверь впереди, ускоряя шаг. Альфедов так же подстраивает по темп друга. На двери висит табличка с четкими большими буквами "ПРОЗЕКТОРСКАЯ", также со стертыми инициалами. Лишь ниже приписанное "круглосуточно" бросается в глаза, точно это не часть больницы, а отдельный комплекс аптеки. Джаст подходит к двери, еще не заглядывая внутрь. Запах расползался медленно, словно густое вязкое облако парящей кислоты, пропитывая воздух вокруг себя липкой отвратительной сыростью. Сначала он ощущался едва заметно — смутная нотка затхлого гниения, пробивающаяся сквозь привычные бытовые ароматы. Но постепенно, стоило приблизится к открытой комнате, он становился все сильнее, настойчивее и невыносимее. Это было сочетание давно забытых погребальных испарений и влажных, разложившихся останков чего-то живого и мертвого одновременно. Запах источал нечто сладковатое и гнилостное, будто мертвая плоть подверглась длительному процессу разложения в сыром подвале. Поперек горла, мерзко сочетаясь между собой, переплетается с гнилью и запах спирта, классического для самой больницы, отчего становится еще хуже. Ощущение усиливалось примесью кисловатого запаха плесени, насыщенной влагой земли и какой-то странной химической горечи, заставляющей дыхание застревать в горле. Ноздри Джаста непроизвольно морщились, пытаясь защититься от напасти, но неприятный аромат проникал глубже, обжигая легкие каким-то зловещим холодком. Альфедов перекрывает лицо ладонями, но избежать этого не получается. Отвратительный запах проникал повсюду, преследовал, казался почти осязаемым. Это была живая сущность, лишенная формы, но обладающая способностью вселять страх и вызывать чувство неизбежности приближающейся угрозы. Каждая новая волна неприятного амбре рождала новые оттенки ужаса, открывала перед сознанием мрачные картины смертельного распада и забвения. Не дожидаясь когда Джаст перестанет мешаться, Альфедов сам обходит друга по бок и заглядывает в комнату. Увиденное повергло в ужас текущую кровь. Собственные кишки прорвались к глотке, намереваясь сбежать. Альфедов во рту чувствует металлический вкус и скрежет своих зубов, словно в нем литр свиной крови, что ни проглотить, ни выблевать. Барабанный перепонки кажется лопнули от медленного писка аппаратуры, что был слышен лишь в койке. Он замирает. За спиной проходит следом Джаст, что видя то же, что и блондин не находит сил хоть как-то сдержаться. Утренний завтрак лезет из пищевода к гортани, обволакивая не́бо и мясную часть внутренних щек. Губы не могут сдержаться воедино, вкус кислоты и отрубей касается языка, заставляя рвотный рефлекс сработать быстрее. Он резко оборачивается, упираясь руками о стену, чувствуя, как пальцы касаются чего-то липкого, от чего становится лишь хуже Позыв вырывается наружу, громкие шлепки рвоты растекаются по напольному кафелю, стекая по чему-то мясному, что лежит у двери. Оно мягкое, словно похожее на живые кишки, гнется под водопадом мякоти. Становится еще дурнее. Открыв дверь было видно лишь одно: свисающие нити из кровавых мышц по всему потолку, подвешенные на еле заметных алюминиевых лесках. Переплетенные нервы, связанные в узлы комками натягивали их, тянув вниз. Вены, что свисали с койки как ленты, точно корни обволакивали лежанку, лианами свисая к полу. Вся комната была покрыта мерзким слоем крови, вонью расходящейся по комнате, по ноздрям и внутренностям парней. Аппарат жизнеобеспечения тихо пищит, мигая зеленой кнопкой. Рядом стоит похожий, что измеряет пульс лежачего и, на удивление, ритмично отбивает биты сердца, словно пациент в полном здравии. К его носу широкой нитью пришиты в саму кожу в сами крылья носа, трубки, по которым передвигается воздух. Наполовину наполненная микстурой капельница с вонзенной иглой в сонную артерию, булькает парой пузырьков, а сама шея вздута от попавшего воздуха через саму иглу. Он лежал на койке, гвоздями приделанный по кистям и стопам к железным пластам лежанки. В миллиметре от лба длинное, тонкое шило, что чуть ли не прикасается к коже. Само шило держит стоявший на полу стоматологический стенд. Живот вскрыт. Аккуратно, профессионально и безошибочно. Пласты кожи и мяса, как страницы книги, были отброшены по разные стороны, раскрывая внутренности на лицезрение. Длинный желудок искаженный перевязками нависает над телом спиралью, толстая и тонкая кишка обволакивают каждый орган, связывая их между собой как веревку. Желчный пузырь напряжен от тугой перевязки, селезенка и печень подрагивают стуками. Поджелудочная железа лежит в небольшой миске, стоявшей прямо в пустующем желудке. Ребер не было, по самые бока кости были словно оторваны, вырваны руками, лежали в миске для животных, что стояла на полу у койки. Две почки весят как вишни, их обволакивают мышцы, также бесчеловечно вырванные из живота лежачего. На полу валяются куски мяса, что были внутри человека, а аппендикс и надпочечники церемонятся на покрывающей ноги пленке. Каждый орган, перевязанный нервами и кишкой вырывался из брюха лежачего, возвышаясь над ним. Каждый пульсирует, свисая с потолка, как ветви ивы. В пустующем абдомене держит в себе медленно бьющееся сердце, что уже почти превратилось в структуру, похожее на пакт с водой и легкие, что почернели от открытого воздуха. Он дышит. Он живой. Он чувствует и видит. Нет. Он существует. Существует как эксперимент, как подопытный. Но ему хуже чем мутационной крысе. Его глаза под тяжелые вдохи пытаются заполсти за еле открытые веки, разглядеть пришедших. И Альфедов видит его. (А): Ду-.. Ду-душенька! Блондин подрывается с места, чуть не зацепляясь за шнуры и провода под ногами, что тянулись к стоящей аппаратуре. Трясущиеся руки ложатся на поручни, что уже никак не могли поддержать его собственный вес. Горькие, горячие, точно лавовые слезы разрезали фарфоровую кожу, стоило увидеть знакомое лицо. Знакомое изуродованное тело. Картину живого дерева. (Д-а): Отклю..чи.. (А): Нет! Нет-нет-нет! Душенька, спокойно! М-мы.. Мы-! Бля-я-ять.. Смотри на меня! Все-.. Все хорошо, сейчас все будет хорошо! (Д-а): Прош-шу.. (А): Пожалуйста, Ду-душенька! Все будет но-кхм-нормально! Обсидиан тебя ждет! И Диамкей! И я-я! (Д-а): Отк-лючи.. И дрожащая рука сама тянется к подключенной сердечной установке. Он мешкается, в последний раз смотря на то, как друг, тот самый поистине близкий человек улыбается ему в последней, самой яркой в его жизни улыбкой. В пустых глазах, где не видно зрачков из-за лопнутых нервов в хрустале, он видит лишь одно. Благодарность и прощание. А после писк аппарата замолк.