Угроза: чувства или жизнь

(С): Суки... Санчез заглядывает в комнату, бегая алыми глазами по висящим ветвям вен и кишков. Слышится удар о дверь, что все время продолжала быть открытой, провожая запах уже мертвого тела по всему коридору. Писк аппаратуры прекратился, остались лишь его собственные вздохи недовольства и, кажется, волнения. (С): Эй? Алле! Подох!? Словно не веря тишине в кабинете и взору в глазах он делает пару шагов к лежащему на кушетке Душеньке. Чужие розовые глаза продолжали смотреть в потолок, левое верхнее веко слегка подрагивало, а вместо уже высохших на теле слез по щекам скатывались тонкие струйки бордового отврата. Он лишний раз стукает по выключенному аппарату жизнеобеспечения, удостоверяясь, что тот не завис, а и вправду отключен. (С): Я же, блять, знаю, что вы где-то здесь! Худощавые длинные пальцы лишь сильнее сжимают орудие в руках, постукивая им о свою ладонь, которая уже была изрублена от него чуть ли не в пульсирующее мясо. Кровь с руки падает на чистый кафель больницы, что больше не внушает доверия своей чистотой. Он чуть ли не бегом уходит из палаты, оставляя за собой лишь крапинки бордовых пятен, потяжелевшие шаги и паникующее "Бля-я-ять!" Туманные глаза рассматривают вход в операционную, выглядывая из-под стола. Он ушел. Санчез, судя по грохоту шагов, то ли поднялся на третий этаж, то ли ушел в другую часть больницы, отчего вблизи снова воцарила та давящая, скржещущая душу тишь. (Д-т): Ушел. Он повторяет это Альфедову, словно тот сам не понимает этого. И так оно и есть. Альфедов не слышит, что Санчез ушел, он не слышал вовсе, что тот уже был здесь. Он не видит пола, на котором они сидят, он не чувствует руку на его губах, что перекрывает ему рот, чужую ладонь, что прижимает его за плечо к чужой грудной клетке. Он не чувствует, как грудь Джаста вздымается от страха. Он, кажется, вообще ничего не чувствует. Нет. Он чувствует. Чувствует, как бьется его собственное сердце. Оно даже не бьется, а хлыстами отбивает ритм внутри, пытаясь выцарапаться его же ребра и выйти наружу. Сердце Альфедова отказывалось верить. Оно стучало в груди, словно пойманная птица, отчаянно бьющееся о ребра, пытаясь пробить брешь в этой немыслимой реальности, но мозг, как своенравный враг, подбрасывал картины – одну ужаснее другой. Перед носом так и пробегали секундные воспоминания только что увиденного друга — изуродованное, вскрытое тело, свисающие почки над его макушкой, раскрытое, как книга, мясо у брюха. И мертвые глаза. Мертвые глаза Душеньки, стеклянные, пустые, застывшие в вечном удивлении – они мелькали перед глазами, навязчивые, жестокие, не дающие ни секунды покоя. Он видел их в темноте. Эти глаза были порталом в бездну, куда он боялся упасть. Паника подступала ледяной волной. Горло сжималось, дыхание становилось поверхностным, клокочущим. Руки тряслись, не в силах удержать ничего. Пол под собой вовсе не ощущался. Это не могло быть правдой. Это должно быть сном. Ужасным, кошмарным сном, из которого он вот-вот проснется. (Д-т): Эй-.. Джаст говорит шепотом ему на ухо, то ли боясь привлечь их охотника, то ли боясь испугать и без того дрожащего от животного страха блондина. Он плавно убирает пальцы с чужих губ, чувствуя, как на его коже больше не чувствуется отчего-то ледяного дыхания от носа Альфедова, но как его тело с новой волной испуга начало дрожать. (Д-т): Нам надо... Эм... Он теребит его за плече, пытаясь привести в порядок. На удивление это сработало. Он больше не чувствовал чужой дрожи, но легче от этого не стало. Стало только хуже — Альфедов замер. Застыл, хотя только что сам чуть не вызывал землетрясение своим волнением, не спалил их перед Санчезом своим громким дыханием, чуть не всхлипнул после его ухода. (Д-т): Я знаю, что- Блондинистая макушка повернулась к его лицу. Альфедов, находящийся так близко, что ощущал жар его кожи, прижатый к нему под столом, смотрел прямо в серые, непроницаемые волны моря глаз. На щеках Альфедова еще алели жгучие следы от слез, что с каждой секундой резали фарфоровую кожу, как стеклорез. Его губы дрожали, а ресницы, слипшиеся от рыданий, казалось, отказывались размыкаться. Он был так близко, что Джаст чувствовал даже едкий, солоноватый запах его тела, смешивающийся с тусклым, металлическим ароматом крови и плоти, который пропитывал этот кабинет, становясь немым свидетелем происходящего. Но самым пронзительным было то, что Джаст увидел в черных глазах Альфедова. Они не были пусты, наоборот — в них было настолько много смешаных чувств и эмоций, что, казалось, эта чернота его глаз заберет его самого в бездну сумасшедших мыслей. Но и живыми они не были. В них была тонкая грань опустошения и перенасыщения всего, что было в нем. В них отражался мрак, потерянность, пустота, которую невозможно заполнить. Это были глаза человека, который будто не просто видел смерть, а пережил ее на собственном опыте, ощутил ее холод на своей коже, позволил ей проникнуть в самое сердце. И в этой близости, в этой вынужденной интимности под столом, Джаст чувствовал, как эта пустота начинает отбрасывать тени и на него. Им нужно уйти из кабинета в быстром темпе, найти выход, а в худшем случае — выстоять против сошедшего с ума Санчеза. Он не герой, не какой-то выстоявший человек, что при видите свежего трупа проигнорирует его вид, он неустойчив к мерзким, облизывающим глотку запахам. Сказать честно — он первым сдался, стоило зайти сюда. Но сейчас Альфедову было хуже. Им нужно пройти через всю комнату к двери, обходя кушетку с ним. С тем, на кого лишь один раз посмотрев у Альфедова наверняка сорвет крышу, наверняка выскочит новая партия паники, что уже будет с психической истерикой. У Джаста она тоже будет, но он знает, что не подастся психике. В отличие от блондина. Он плавно отстраняет от себя лежачего, вставая из-под стола, слегка цепляясь пепельной макушкой угла. Он встает перед ним, протягивая руку до сих пор съежившемуся Альфедову. Периферийное зрение серых глаз ловит свисающую руку с койки, но он пытается ее проигнорировать. Он просто протянул ему ладонь. Такую же трясущауюся, как сам блондин, такую же испуганную, как и он. Но Альфедову было все равно, сейчас его этого не волновало. Он без сомнений, без раздумий и тольки мысли протягивает ее в ответ и ему помогают подняться. Джаст отряхивает с его плеча упавший волос, стараясь не смотреть на то, что творится за спиной друга. Он впервые сожалеет о своем приличном росте, сейчас он бы предпочел быть меньше ребенка, чтобы не видеть из-за высокого стола иву сухожилий. Альфедов рванно вздыхает, после набирая больше воздуха в легкие, собираясь повернуться. (Д-т): Я-! Серые ладони цепляются за его плечи, не давая пошевелиться. Голос сам щебечет неуверенностью, темноватые губы слегка дрожат, а серые глаза бездумно бегают по истеричному лицу Альфедова. Он не хочет, чтобы тот все видел еще раз. Он и сам не хочет это видеть, но отчего-то он ставит Альфедова превыше, чем себя. (Д-т): За-закрой глаза. Я проведу. Попытки прозвучать уверенно и четко были тщетны, они оба слышали такой же ужас в его голосе, что и у блондина. Но его слушаются — черные глаза сразу закрываются, трясучка приоткрытых бледных губ стягивается в полоску, а тяжелый всхлип носа резко перебивается слюной в горле. Он не стал медлить. Продолжая смотреть в уже закрытые глаза. Серые пальцы медленно скатываются с плеч к дрожащим ладоням, пытаясь разжать чужие кулаки и переплести пальцы. Ему повинуются, впуская между фаланг чужие объятиях рук, что крепко сжимают его. На последок он слышит лишь вздох, чувствуя, как прилипшие от пота белые волоски ко лбу слегка всполохнулись от него. А дальше не знает, что было. Он не открывал глаза, даже не пытался посмотреть куда его ведут. Он не споткнулся ни об одну вещь, что была на полу, он ни до чего не докоснулся в узком проходе между койкой и шкафом. Слышал лишь их быстрые шаги, стук обоих сердцебиений, что скакали в страхе, услышал безмолвный комок новой тошноты, что подступала к глотке Джаста. Тот крепко сжимал его пальцы до еле заметно боли. Но он был рад этой мягкой боли. Она не давала потеряться, давала понять, что его держат в руках, что под полом что-то есть, а не бездна, в которую он может упасть ежесекундно. Который раз он должен поблагодарить Джаста? Третий? Четвертый? Ему без разницы, хоть десятый, может даже сотый. Он просто ему благодарен.

***

Пол второго этажа больницы сверкал неестественным, почти болезненным блеском. Каждый квадратный сантиметр был вычищен до стерильности, такой, что казалось, даже тени страшились оставаться здесь надолго. Но эта безупречная чистота только добавляла жути. Это было не место для исцеления, а сцена для чего-то иного, более мрачного. Альфедов и Джаст двигались в полумраке, словно тени, призраки, запертые в лабиринте ужаса. Каждый поворот был пыткой. Они вгрызались взглядом в каждый дверной проем, в каждый темный угол, ожидая увидеть его светловолосого. Его искаженное лицо, его безумный взгляд, его руки, готовые нанести удар. Напряжение висело в воздухе, густое и липкое, как кровь. Оба боялись даже слова сказать. Мерцающие лампочки редко бросали дрожащий свет, превращая знакомые предметы в гротескные силуэты. Оно создавало иллюзию движения там, где его не было, заставляло их вздрагивать от каждого шороха. Казалось, что само здание затаило дыхание, наблюдая за ними. Кабинеты, распахнутые, как бездонные рты, были пусты. Ни капельки жизни. Ни намека на то, что здесь когда-то лечили людей. Только холодные, голые стены. Ни коек, ни столов, ни даже пыли. Словно что-то или кто-то методично стер их из бытия. Словно это не место, где спасают жизнь, а где ее вовсе нет. Больше нет. И тишина. Она была оглушительной. Поглощала все звуки, оставляя лишь биение собственных сердец, стучащих где-то в горле. Где были крики Санчеза, его обещания "помочь", его безумный выкрик и писк аппаратуры, который раньше казался таким обыденным. Их будто стерли из реальности, как и содержимое кабинетов. Они бродили не по больнице, а по склепу, по сонному царству, где единственными живыми существами остались двое, готовые стать следующими жертвами. И это понимание, эта абсолютная изоляция, была самым страшным. Они подошли к последнему коридору. Окна истощали лишь темный свет ночи вперемешку с железными вставными жалюзи. В этом коридоре было темнее всего, хорошо это или плохо — они не знают. Они в дальнем углу здания. Попытки придумать что делать дальше истощают. В крайнем случае будут делать все на импровизации. Сейчас самым главным страхом было не то, что они бегают от Нечто на улице, а то, что в одном пусть и гигантском, здании вместе с ними как у себя дома бегает маньяк. Другим словом его не назовешь. Им выгоднее всего сидеть по углам — если они увидят его в одной стороне, то смогут сбежать в другую и потеряться среди других поворотов. Бегать по переулкам и стоять, оглядывать все четыре стороны было бы менее безопасно. Не сказать, что они сами сейчас в безопасности, но так шансы на выживание увеличиваются. Правда же? (А): И-кхм.. Куда мы? (Д-т): Не знаю. Нам просто нужно уйти и все. (А): Нам нужно на первый. Блять, нам надо к нашему выходу! (Д-т): Да.. Да. Скорее всего. (А): А если эта хуйня до-.. Мхм. До сих пор там ходит? (Д-т): А может и Санчез проход закрыл. (А): Тогда надо к вахте! Там наверняка будет какой-то ключ от входа, не!? (Д-т): Ты серьезно думаешь, что все умалишенные, что тут есть — оставят там ключи? Тем более от входа? (А): Ну ахуеть! А что ты предлагаешь? Окна бить? (Д-т): Ага, и сирену включить! (А): Да-... М! Бля-ять.. А черные выходы? (Д-т): Для персонала.. Да.. Да! Тут наверняка выход для пер- (?): Хей. Джаст, Альфедов. Сюда.