Убей меня если хочешь

Тишина школьной библиотеки была обманчивой. Для Рене она всегда была не местом для уединения, а полем для наблюдения. Она сидела за столом, делая вид, что читает конспект по биологии, а на самом деле наблюдала за Жаном. Он сидел в дальнем углу, заваленный книгами, но его взгляд был прикован не к тексту, а к окну, за которым на школьном поле тренировались «Лисы». Даже отсюда было видно крупную фигуру Кевина, отрабатывающего пасы. Рене заметила, как пальцы Жана бессознательно сжались, костяшки побелели. Это была не просто спортивная ненависть. Это было что-то личное, старое, как шрам. Она подождала, пока библиотекарь не отвернулась, затем подошла к его столу и бесшумно опустилась на стул напротив. Жан вздрогнул, оторвавшись от окна. Его серые глаза, увидев ее, сузились, мгновенно выстраивая привычную стену отстраненности и раздражения. —У тебя проблемы со зрением? Свободных столов полно, — его голос был тихим, но колючим, как шипы. — Здесь лучший вид, — мягко ответила Рене, кивнув в сторону окна. Она видела, куда он смотрел. Видела напряжение в его плечах. — «Вороны» волнуются перед матчем с «Лисами»? — Не трать на это силы, Рене, — он резко перелистнул страницу, делая вид, что погружен в чтение. — Твои попытки «помочь» так же надоедливы, как и твои пастельные волосы. Она не обиделась. Она научилась читать его как сложный, зашифрованный текст. За каждой колкостью скрывалась тревога. За каждым взглядом, полным неприязни, — предостережение. — Иногда кажется, что ты смотришь на Кевина не как на соперника, — осторожно заметила она, следя за его реакцией. Жан замер. Страница в его руках больше не шелестела. Он медленно поднял на нее взгляд, и в его глазах вспыхнул настоящий, ледяной огонь. —Заткнись, — прошипел он так тихо, что слова едва долетели до нее. В них не было злости. Была плоская, абсолютная команда. Предел, за который заходить было нельзя. Он не вскочил и не ушел. Он просто отрезал ей путь для дальнейших расспросов одним словом, опустив непроницаемый стальной занавес. Он бы скорее проглотил собственный язык, чем признался, что Кевин был для него не просто игроком команды-соперника. Кевин был живым напоминанием о временах, когда у него был партнер, друг, и о том, как легко все это можно потерять, как больно может быть доверять. И о том, что иногда единственный способ выжить — это построить крепость из собственного одиночества и никого туда не впускать. Рене поняла. Она видела, как сжались его челюсти, как он буквально физически отгородился от нее, скрестив руки на груди. Она перевела дух. — Ладно, — просто сказала она. — Тогда просто посижу. Мне надоело от биологии. Ты не против? Он уставился на нее с немым изумлением, смешанным с подозрением. Он ожидал натиска, попытки копать дальше, жалости. А получил... просто присутствие. — Делай что хочешь, — наконец буркнул он, снова уткнувшись в книгу, но напряжение в его плечах чуть ослабло. Она достала свой блокнот и начала что-то рисовать на полях, давая ему понять, что тема закрыта. Она не пыталась больше лезть в его крепость. Она просто разбила лагерь у его стен. Сидела с ним в тишине, которая из напряженной постепенно становилась почти комфортной. Он не сказал ей ни слова больше. Но через десять минут, когда она встала, чтобы уйти, его взгляд на мгновение встретился с ее. И в нем не было привычной колючести. Было молчаливое, недоуменное признание. Она не сломала его баррикады. Но она показала, что уважает их. И для человека, чьи границы постоянно нарушались, это значило больше, чем любое сочувствие. Рене улыбнулась ему — не своей сияющей, солнечной улыбкой, а маленькой, понимающей — и вышла из библиотеки. Битва за его доверие не была выиграна. Но одно сражение, казалось, закончилось перемирием.