Good Luck, Nance

Последующие дни слились для Робин в одно сплошное, безразличное пятно. Она ходила на работу, выполняла свои обязанности с механической точностью, отвечала односложно, когда к ней обращались. Мистер Синклер даже отметил, насколько она стала «сосредоточенней». Он не понимал, что эта сосредоточенность — всего лишь ледяная глыба, скрывающая бурю отчаяния. Она не плакала. Слёзы требовали энергии, а вся её энергия ушла на то, чтобы просто дышать, делать следующий шаг, проживать следующую минуту. Она стала призраком в собственной жизни, наблюдая за собой со стороны, как кто-то другой выполняет рутинные действия. Стив приходил каждый день. Он приносил еду, которую она не ела, пытался шутить, но шутки повисали в гнетущей тишине её квартиры. Он не давил, не требовал разговоров. Он просто был рядом. Его молчаливое присутствие было единственным якорем, удерживающим её от полного распада. Через неделю он пришёл с конвертом в руках. Без слов протянул его ей. Конверт был дорогой, кремового оттенка. На нём каллиграфическим почерком было выведено её имя. «Мисс Робин Бакли». Робин взяла его дрожащими пальцами. Она знала, что внутри, ещё до того, как вскрыла. Свадебное приглашение. «Мистер и миссис Уилер имеют честь пригласить вас на торжество по случаю бракосочетания их дочери Нэнси и мистера Джонатана Байерса…» Дата. Время. Место. Всё было изложено с изящной простотой. Последний, официальный гвоздь в крышку гроба ее надежд. Она молча положила приглашение на стол. Стив смотрел на неё, его лицо было искажено болью. — Робин… может, тебе стоит уехать? Ненадолго. К родственникам? Или… я не знаю. Она покачала головой. Бегство было бы признанием поражения. Признанием того, что боль сильнее её. А она не могла себе этого позволить. — Я остаюсь, — тихо сказала она. Её голос был хриплым от неиспользования. — По крайней мере пока что. Однажды вечером, когда Стив уже ушёл, а она сидела в темноте перед включённым телевизором, картинку которого даже не видела, раздался звонок в дверь. Настойчивый, резкий. Не звонок Стива. Сердце Робин, привыкшее за эти дни биться ровно и глухо, вдруг дико заколотилось. Глупая, безумная надежда, которую она считала мёртвой, на мгновение вспыхнула в ней. Она подошла к двери и, не глядя в глазок, распахнула её. На пороге стояла Нэнси. Она выглядела ужасно. Глаза были красными и опухшими от слёз, лицо — бледным и осунувшимся. На ней были старые джинсы и растянутая футболка, волосы собраны в небрежный пучок. Она не была похожа на невесту. Она была похожа на потерянную, испуганную девочку. — Я не могу, — выдохнула она, прежде чем Робин успела что-то сказать. Её голос срывался на шёпот. — Я не могу так жить. С этой… недосказанностью внутри. Робин молча отступила, пропуская её внутрь. Она закрыла дверь и обернулась, прислонившись к ней. Они стояли друг напротив друга в прихожей. — Зачем ты пришла, Нэнси? — спросила Робин. Её собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Мне нужно… мне нужно, чтобы ты поняла. — Я всё поняла, когда получила приглашение на твою свадьбу. Нэнси сжалась, как от удара. — Это не… это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — Робин скрестила руки на груди, чувствуя, как ледяная броня, которую она с таким трудом выстроила, начинает давать трещины. — Я думаю, что ты испугалась. Думаю, что слова какого-то придурка Томми оказались для тебя важнее, чем всё, что было между нами. Думаю, что ты выбрала лёгкий путь. Удобный. Тот, который одобрят твои родители, твой босс, весь этот чертов город! — Это не легкий путь! — вспыхнула Нэнси, и в её глазах на секунду мелькнул прежний огонь. — Ты думаешь, быть с ним — это легко? Жить с человеком, которого ты не любишь? Просыпаться каждое утро с ощущением, что ты в ловушке? — Так почему? — крикнула Робин, и её спокойствие наконец рухнуло. — Почему, Нэнси? Если ты не любишь его, почему ты выходишь за него замуж? Ради дома с белым забором? Ради двух с половиной детей? Ради того, чтобы все говорили: «Смотрите, Нэнси Уилер прекрасно устроилась»? — Потому что я боюсь! — выкрикнула Нэнси в ответ, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Боюсь остаться одной! Боюсь осуждения! Боюсь, что однажды я проснусь и пойму, что потратила свою жизнь на то, чтобы бороться с ветряными мельницами, и останусь ни с чем! С Джонатаном я буду… в безопасности. Нормальной. — Нормальной? — Робин горько рассмеялась. — Ты похоронишь себя заживо ради иллюзии нормальности? И ты называешь это не лёгким путём? — А что ты можешь предложить мне взамен? — голос Нэнси дрожал. — Прятаться до конца жизни? Встречаться украдкой? Врать всем, кто нам дорог? Жить в постоянном страхе, что кто-то узнает? Это лучше? — Это было бы честно! — Робин подошла к ней вплотную. — Это была бы наша правда! Да, это трудно. Да, это страшно. Но это было бы реально! А то, что ты выбираешь — это красивая, удобная ложь. И она тебя уничтожит. Я вижу это уже сейчас. Нэнси закрыла лицо руками, её плечи тряслись от рыданий. — Я не такая сильная, как ты, Робин. У меня нет твоей… храбрости. Я видела, как ты на меня смотришь… с такой верой. А я… я не могу оправдать эту веру. Я не могу. Робин смотрела на неё, и вся её злость, вся обида вдруг ушли, сменившись бесконечной, всепоглощающей жалостью. Она была права. Нэнси не была сильной. Не в этом. Её сила заключалась в другом — в упорстве, в целеустремлённости. Но когда дело касалось её собственного сердца, её собственных желаний, она была всего лишь испуганным ребёнком, запертым в клетке чужих ожиданий. — Я не просила тебя быть сильной, — тихо сказала Робин. — Я просила тебя быть честной. Хотя бы с самой собой. Нэнси опустила руки. Её заплаканное лицо было искажено мукой. — Я не знаю, кто я, Робин. Всю жизнь я старалась быть той, кем меня хотят видеть. Хорошей дочерью. Успешной студенткой. Перспективным журналистом. А то, что я чувствую к тебе… это не вписывается ни в один из этих образов. Это ломает всё. — А ты не думала, — Робин говорила теперь почти шёпотом, — Что, может быть, именно этот образ и не должен существовать? Что ты можешь быть кем-то большим? Кем-то настоящим? Нэнси покачала головой, смотря в пол. — Слишком поздно. Я уже согласилась. — Отмени свадьбу. — Нет... Я сделала свой выбор. В этих словах прозвучал окончательный приговор. Она готова похоронить себя заживо, ради стабильного и «нормального» будущего. И Робин ничего не могла с этим сделать. Они стояли в тяжёлом молчании, разделённые всего парой шагов, которые казались теперь пропастью. Нэнси медленно выпрямилась, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и сделала шаг к двери. Её движение было полным такой безысходной решимости, что у Робин сжалось сердце. Рука Нэнси уже лежала на дверной ручке, когда Робин наконец произнесла то, что должна была сказать. Слова, которые жгли ей губы. Голос её был тихим, почти бесстрастным, но каждое слово падало между ними, как камень. — Удачи, Нэнс. Нэнси замерла, её спина напряглась. Она медленно обернулась. В её глазах стояло недоумение, смешанное с болью. — Что? — Ты слышала меня, — Робин не сводила с неё взгляда. — Я сказала: удачи. Она тебе понадобится. Ведь всё, что ты теперь будешь строить… весь этот брак, эту жизнь… всё это будет на лжи. Фундамент из страха и заблуждений. Так что да… удачи тебе. В глазах Нэнси что-то надломилось. Последняя надежда, что Робин поймёт, простит, останется где-то рядом в её новой жизни, рухнула. Эти слова были прощанием. Холодным, горьким и окончательным. Они не оставляли места для будущих встреч, для дружбы, для чего бы то ни было. Она кивнула, коротко и резко, больше не в силах ничего сказать. Потом резко повернулась, вышла за дверь и закрыла её, на этот раз не щёлкая ручкой, а захлопнув с такой силой, что дрогнула стена. Робин осталась стоять в центре прихожей, глядя на закрытую дверь. Эхо её собственных слов — «Удачи, Нэнс» — звенело в тишине. В них не было злости. Была лишь усталая, беспощадная правда. Она понимала, что всё, что теперь будет строить Нэнси, будет ложью. И удача действительно была ей нужна. Очень много удачи. Она медленно подошла к столу, где лежало свадебное приглашение. Она взяла его в руки, ощущая гладкость бумаги. Потом, не раздумывая, аккуратно разорвала его пополам, затем ещё и ещё, пока от него не осталась лишь горстка кремовых обрывков. Она подошла к мусорному ведру и высыпала их туда. Боль не ушла. Она, казалось, стала только острее. Но вместе с болью пришло странное, холодное спокойствие. Она видела анатомию их истории — каждую прожилку, каждый нерв. Она видела страх Нэнси, её слабость, её неизбежный выбор. И она понимала, что не может ненавидеть её за это. Жалеть — да. Сожалеть — бесконечно. Но не ненавидеть. Она подошла к окну и распахнула его, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Где-то там, в этом городе, Нэнси Уилер ехала домой, к своему «безопасному» выбору, к своему «нормальному» будущему. А она, Робин Бакли, оставалась здесь. Одна. С своим разбитым сердцем и своей неудобной, неприкрытой правдой. И впервые за многие дни она почувствовала не пустоту, а нечто иное. Грусть. Бесконечную, вселенскую грусть. Но также и… принятие. Принятие того, что некоторые истории обречены с самого начала. Что некоторые стены невозможно разрушить, как ни старайся. Она стояла у окна до самого утра, слушая, как город просыпается, и чувствуя, как её собственное сердце, разбитое на тысячу осколков, начинает медленно, мучительно срастаться обратно. Оно уже никогда не будет прежним. На нём навсегда останется шрам, нанесённый Нэнси Уилер. И ей придется научиться жить вместе с ним.