Good Luck, Nance

Следующие два дня прошли в тщательно продуманном избегании. Робин, Стив и Эдди проводили время за городом — ездили на озеро, бродили по лесу, посещали соседний городок, где их никто не знал. Робин старалась заполнить каждую минуту действием, не оставляя места для мыслей. Она была гиперактивна, болтлива, почти неестественно оживлена. Стив и Эдди обменивались понимающими взглядами, но не мешали ей. Они понимали, что это её способ справляться. Но Хокинс, как оказалось, был слишком мал для двух женщин, не желавших встречаться. Вселенная, казалось, решила сыграть с ними в жестокую игру. На третий день Эдди объявил, что ему нужно зайти в музыкальный магазин в центре города — поменять струны. — Мы можем подождать в машине, — сразу предложил Стив, бросив взгляд на Робин. — Не будьте занудами, — отмахнулся Эдди. — Там дело на пять минут. Плюс, я хочу вам показать одну крутую пластинку, которую они недавно завезли. Робин, чувствуя приступ клаустрофобии при мысли о сидении в машине, сделала глубокий вдох. — Хорошо. Но только на пять минут. Центр Хокинса в полдень был почти пустынен. Они припарковались и направились к небольшому магазинчику «Мелодия». Воздух был прохладным, пахло опавшими листьями и обещанием осени. Именно когда они подходили к двери, она распахнулась, и из магазина вышла Нэнси. На этот раз она была не одна. Рядом с ней, держа её за руку, был Джонатан Байерс. Робин замерла на месте, как вкопанная. Её мозг снова на секунду отказал. Она видела их вместе лишь мельком, до всего этого, и то всегда на расстоянии. Видеть их сейчас, здесь, в нескольких шагах, держащихся за руки — это было слишком реально. Слишком осязаемо. Джонатан выглядел… старше. Спокойнее. На его лице была мягкая улыбка, он что-то говорил Нэнси, склонившись к ней. А Нэнси… Нэнси улыбалась в ответ. Это была не та широкая, счастливая улыбка, что Робин помнила с озера. Это была какая-то… усталая, привычная улыбка. Но она была. Их взгляды встретились одновременно. Улыбка Нэнси исчезла с её лица, словно её стёрли ластиком. Её пальцы непроизвольно разжались, и рука Джонатана высвободилась. Он посмотрел на неё, потом проследил за её взглядом и увидел их. Его выражение лица сменилось с мягкого на настороженное. Он знал. Конечно, он знал. Возможно, не все детали, но достаточно. — Эдди, Стив, — кивнул Джонатан, его голос прозвучал вежливо, но холодно. Взгляд его скользнул по Робин, задержался на долю секунды дольше, и в его глазах она прочитала не враждебность, а скорее… сожаление. И понимание. — Байерс, — ответил Эдди, его собственная беззаботность на мгновение покинула его. — Нэнси. — Привет, — тихо сказала Нэнси. Её взгляд был прикован к Робин. В её глазах читалась паника, но на этот раз смешанная с каким-то новым, решительным оттенком. Она, казалось, боролась сама с собой. Неловкость достигла критической массы. Они стояли на тротуаре, блокируя вход в магазин, как немые свидетели собственного неловкого прошлого. — Мы как раз уходим, — сказал Джонатан, кладя руку Нэнси на локоть. Лёгкий, направляющий жест. — Да, — быстро согласилась Нэнси, отводя глаза. — Нам пора. Она позволила ему мягко подтолкнуть её вперёд. Они прошли мимо, и Робин почувствовала дуновение воздуха и едва уловимый запах духов Нэнси — тех самых, что помнила. Они молча смотрели им вслед, как те садились в машину Джонатана. — Блин, — выдохнул Эдди, когда машина тронулась. — Надо было просто остаться в трейлере. Робин не ответила. Она смотрела на удаляющийся автомобиль, и внутри неё всё застыло. Она видела это. Видела их вместе. Видела его руку на её локте. Видела её усталую улыбку. И это зрелище причинило боль совершенно нового качества. Не острая, режущая боль предательства, а тупая, глубокая боль от осознания окончательности. Это была реальность. Не чья-то история, а настоящая, повседневная жизнь. Жизнь, в которой у Нэнси был муж, который ходил с ней в музыкальный магазин. Жизнь, в которой не было места для Робин Бакли. — Пошли, — тихо сказал Стив, беря её за локоть, почти так же, как Джонатан только что взял Нэнси. — Струны могут подождать. Она позволила увести себя. Всё её показное оживление улетучилось, оставив после себя лишь пустоту. Она сидела в машине, глядя в окно на проплывающие знакомые улицы, и не говорила ни слова. Эдди пытался разрядить обстановку, рассказывая какую-то нелепую историю, но вскоре замолчал, поняв, что это бесполезно. Вечером Робин сидела одна на крыльце дома Харрингтонов. Стив и Эдди были внутри, давая ей пространство. Она смотрела на звёзды, но на этот раз не чувствовала ничего, кроме тяжести в груди. Она думала о той усталой улыбке Нэнси. О том, как быстро она исчезла. Она думала о Джонатане, о его понимающем взгляде. Он знал, что их брак был компромиссом? Догадывался ли он, что его жена когда-то чуть не сбежала с другой женщиной? И если да, то почему он остался? Из жалости? Из чувства долга? Или потому что, как и Нэнси, он тоже предпочёл безопасность риску? И самое главное — была ли Нэнси хоть немного счастлива в этой безопасности? Или она, как и Робин, просто научилась жить с постоянным, фоновым шумом сожаления? У Робин не было ответов. Была только тишина и холодные осенние звёзды над головой. И понимание, что каким-то необъяснимым образом её жизнь и жизнь Нэнси были по-прежнему связаны невидимой нитью. Гравитацией, которая притягивала их друг к другу, даже когда они пытались изо всех сил оттолкнуться.

***

На четвертый день Стив и Эдди затеяли ремонт в трейлере — что-то связанное с протекающей трубой, что требовало мужской силы, громкого рок-н-ролла и нецензурной лексики. Робин, чувствуя себя лишней в этом хаосе, решила прогуляться. Она не думала о цели, её ноги просто понесли её прочь от шума и необходимости поддерживать разговор. Она оказалась в старом парке на окраине Хокинса. Том самом, где когда-то каталась на качелях и где они все однажды устроили пикник, который закончился грандиозной битвой мороженым. Сейчас парк был пуст. Осенний ветер гнал по дорожкам жёлтые и багровые листья, срывая последние с голых ветвей. Воздух был чистым и холодным. Она села на скамейку с видом на заросший пруд и закрыла глаза, подставив лицо слабому солнцу. Здесь, в тишине, было легче дышать. Легче притворяться, что она просто ностальгирует, а не бежит от призраков. — Почему-то я знала, что встречу тебя здесь. Голос заставил её вздрогнуть. Она узнала его без труда. Открыв глаза, она увидела Нэнси, стоящую в нескольких футах от неё. На этот раз она была одна. На ней было простое тёмно-синее платье и лёгкое пальто, а в руках она держала два бумажных стаканчика с кофе. — Я… я видела, как ты шла в сторону парка, — объяснила Нэнси, её голос был спокойным, но Робин уловила в нём лёгкую нервозность. — Я купила кофе. На всякий случай. Она сделала неуверенный шаг вперёд и протянула один из стаканчиков. Робин молча взяла его. Греющий картон был приятен на ощупь. — Спасибо, — тихо сказала Робин. Нэнси кивнула и села на скамейку, оставив между ними почтительное расстояние. Они сидели молча, потягивая кофе и глядя на пруд. Напряжение было, но оно отличалось от прежнего, панического. Оно было более зрелым, более терпеливым. — Прошлой ночью я не могла уснуть, — начала Нэнси, не глядя на Робин. — Я думала о том, что сказала. Вернее, о том, чего не сказала. Робин не ответила, давая ей говорить. — «Рада тебя видеть»… это прозвучало ужасно фальшиво. Но это была не совсем ложь. — Нэнси повернулась к ней, и её глаза были серьёзными. — Я была шокирована. Испугана. Но… да. Часть меня была рада. Потому что ты — реальная. Ты — напоминание о том, что всё это, — она сделала неопределённый жест, будто охватывая весь парк, весь Хокинс, всю свою жизнь, — не сон. Что были и другие варианты. Робин почувствовала, как в груди у неё что-то сжимается. — И это хорошо? Или плохо? — Я не знаю, — честно призналась Нэнси. — Иногда мне кажется, что если бы я могла полностью забыть, было бы легче. А иногда… иногда эта мысль — что ты где-то там есть, что ты жива, что у тебя всё хорошо — это единственное, что не даёт мне окончательно… очерстветь. Она произнесла это последнее слово с такой горькой откровенностью, что Робин перехватило дыхание. Она видела ту самую усталую улыбку Нэнси в магазине и понимала, что она значила. Очерстветь. Превратиться в идеальную статую Нэнси Байерс, жены и перспективного журналиста, похоронив внутри всё остальное. — Я не стала черствой, — тихо сказала Робин. — Но я… закрыла себя на замок. Думала, так безопаснее. — И это сработало? Их взгляды встретились. Впервые за всё время они смотрели прямо друг на друга, без страха, без защиты, просто две женщины, видящие в глазах друг друга отражение собственной боли. — Нет, — призналась Робин. Голос её дрогнул. — Не сработало. Нэнси опустила глаза, её пальцы сжали бумажный стаканчик. — Прости, — прошептала она. — Я знаю, что эти слова ничего не значат. Но я должна была сказать. Я была трусихой. Я выбрала дверь, за которой, как мне казалось, не будет боли. Но боль просто стала… другой. Постоянной. Они снова замолчали. Но на этот раз тишина была не враждебной, а общей. Как будто они наконец-то признали наличие слона в комнате и теперь просто сидели рядом с ним, изучая его размеры. — Джонатан… — начала Робин, не зная, зачем она это делает, но чувствуя, что должна. — Он хороший человек, — быстро перебила её Нэнси, как будто защищая его. — Он… он не заслуживает того, что получил. Жену, которая до сих пор видит во сне другую женщину. Робин почувствовала, как дрожь пробирает ее тело. От холода, от цунами долго скрываемых эмоций. Жёлтые листья исказились, от подступающих слез. — А что заслуживаешь ты, Нэнси? — Я не знаю, — голос Нэнси тоже дрогнул. — Видимо этого. Эту… тихую жизнь в аду собственного выбора. Она отставила свой стаканчик и повернулась к Робин, её лицо было искажено мукой. — Я не прошу прощения. Я не прошу ничего. Но… — она сделала глубокий вдох. — Могу я… могу я увидеть тебя снова? Не случайно. Просто поговорить. Как сейчас. Робин смотрела на неё, на её влажные глаза, на дрожащие губы. Каждая клетка её тела кричала, что это опасно. Что каждое такое свидание будет вбивать новый гвоздь в её сердце. Что чем ближе они будут сейчас, тем больнее будет потом, когда Нэнси снова испугается и убежит обратно в свою безопасную клетку. Но она также видела что-то ещё. Искру. Ту самую искру отчаянной храбрости, которую она видела в её глазах на озере. Искру, которая говорила, что Нэнси всё ещё там, под слоями страха и долга. И её собственное сердце, оттаявшее за эти несколько минут разговора, рвалось навстречу этой искре, несмотря на все предупреждения разума. — Да, — тихо сказала Робин. — Можешь. Она видела, как напряжение спадает с плеч Нэнси, как её лицо освещается чем-то вроде надежды. — Завтра? — быстро спросила Нэнси. — В кафе на Пятой улице? В два? Робин кивнула. Она понимала, что добровольно ступает на путь, ведущий к ещё большей боли. Но она также понимала, что не может отказаться. Потому что бесчувственное существование, которое она себе устроила, было не жизнью. А эта боль, какая бы мучительная она ни была, была хотя бы доказательством того, что она жива. — В два, — подтвердила она. Нэнси улыбнулась — по-настоящему, впервые с тех пор, как они встретились. Это была крошечная, робкая улыбка, но она достигла её глаз. — Спасибо, — прошептала она. Она встала, ещё раз посмотрела на Робин — долгим, полным смысла взглядом — и ушла, оставив её одну на скамейке с двумя стаканчиками кофе и оттаявшим, истекающим кровью сердцем. Робин смотрела ей вслед, чувствуя, как страх и надежда ведут в ней яростную битву. Она только что согласилась на новую встречу. Добровольно. Она открыла дверь, в которую когда-то захлопнули перед её носом. И теперь ей оставалось только ждать, решится ли Нэнси войти.