Good Luck, Nance

Кафе на Пятой улице было другим — не таким пафосным, как «У Мэгги», и не таким безликим, как столовые Хокинса. Оно называлось «Шанс» — ирония названия не ускользнула от Робин. Небольшое, уютное, с книгами на полках и тихой джазовой музыкой. Место, где можно было спрятаться. Она пришла за десять минут до двух, нервно теребя прядь волос. Её сердце колотилось, как сумасшедшее. Она выбрала столик в глубине, у окна, выходящего в маленький внутренний дворик. И ждала. Нэнси вошла ровно в два. Она выглядела собранной, деловой, в своём пальто, но Робин заметила, как её взгляд метнулся по залу, прежде чем найти её. И как её плечи слегка опустились, когда она её увидела. — Привет, — сказала Нэнси, подходя к столику. — Привет, — ответила Робин. Они сидели друг напротив друга, разделённые столом. Заказали кофе. Наступила пауза, но на этот раз она была не такой удушающей. — Я не была уверена, что ты придёшь, — призналась Нэнси, наконец. — Я сказала, что приду, — пожала плечами Робин. — Я имею привычку выполнять свои обещания. На губах Нэнси дрогнула улыбка. — Знаю. Они начали с безопасных тем. Работа. Погода. Новости Индианаполиса. Их разговор был вежливым, даже лёгким, но под ним текла река невысказанного. Постепенно, по мере того как кофе остывал, а джаз лился тихим фоном, их защитные стены начали давать трещины. Говоря о работе, Нэнси невольно упомянула, как однажды чуть не сорвала дедлайн, потому что не могла сосредоточиться. — Я просто сидела и смотрела в стену, — сказала она, глядя в свою чашку. — Помнишь, как мы с тобой могли говорить часами, и время пролетало незаметно? Робин почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. — Помню. — У меня больше так не получается, — тихо добавила Нэнси. — Ни с кем. Это было первое признание. Первый камень, брошенный в стеклянную стену между ними. Робин, в свою очередь, рассказывая о жизни в Индианаполисе, упомянула, как однажды услышала по радио песню, которую они слушали вместе в машине, и ей пришлось съехать на обочину, потому что она не могла вести машину. — Это смешно, да? — она попыталась сделать вид, что шутит, но голос её подвёл. — Просто какая-то дурацкая песня. — Это не смешно, — серьёзно сказала Нэнси. Её глаза были полны понимания. — Со мной тоже такое бывает. Запах дождя на асфальте. Определённый оттенок синего в сумерках. Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисло молчаливое признание: ни одна из них не смогла забыть. Ни одна не смогла двигаться дальше по-настоящему. Разговор пошёл глубже, уже не цепляясь за безопасные темы. Они не говорили о Джонатане. Не говорили о прошлом прямо. Но они говорили о пустоте. О чувстве, что ты играешь роль, которую сам для себя и не писал. О страхе, что настоящая ты осталась где-то позади, в каком-то другом варианте жизни. — Иногда мне кажется, что я призрак в собственной жизни, — сказала Нэнси, и её голос был усталым до глубины души. — Я делаю всё правильно. Иду на работу, улыбаюсь, готовлю ужин… но всё это будто не мое. Я не чувствую… ничего. Кроме… — она запнулась. — Кроме чего? — тихо спросила Робин. — Кроме боли, — выдохнула Нэнси. — Она единственное, что кажется реальным. Робин кивнула. Она понимала. Совершенно понимала. В какой-то момент они замолчали и просто сидели, слушая музыку и наблюдая, как за окном кружатся листья. И в этой тишине что-то изменилось. Напряжение между ними сменилось на странную, болезненную близость. Они были двумя ранеными солдатами, нашедшими друг друга на поле боя. Они не могли исцелить раны друг друга, но могли хотя бы признать их существование. Когда они наконец вышли из кафе, уже стемнело. Они стояли на тротуаре, и фонарь отбрасывал на их лица длинные тени. — Спасибо, — сказала Нэнси. — За… за то, что выслушала. — Спасибо, что позвала, — ответила Робин. Они смотрели друг на друга, и Робин видела в глазах Нэнси то же самое противоречие, что бушевало в ней самой: страх и надежда, боль и облегчение. — Может… может, повторим? — осторожно спросила Нэнси. — Завтра? В парке? Робин почувствовала, как её сердце делает сальто. Это было опасно. Она слишком хорошо знала, чем всё это может закончиться. Но она уже сделала этот шаг. — Да, — сказала она. — Завтра. Они встречались каждый день оставшейся недели. В парке. В библиотеке. Их разговоры становились всё более откровенными. Они не касались своего прошлого напрямую, но говорили обо всём, что его окружало. О своих страхах, о несбывшихся мечтах, о том, какими они себя представляли в двадцать с чем-то лет. Робин видела, как маска идеальной Нэнси Байерс понемногу трескается, обнажая ту самую девушку — умную, язвительную, страстную, испуганную, — в которую она когда-то влюбилась. И она знала, что Нэнси видит то же самое в ней — не бесчувственную, осторожную Робин из Индианаполиса, а ту самую, что могла целовать её под луной и говорить безумные вещи. Они строили карточный домик из этих встреч. Хрупкий, прекрасный и обречённый. И обе знали, что он не может стоять вечно. Приближался конец недели. Приближался отъезд. Их последняя встреча состоялась в тот же парке, где всё началось. Было холодно, и они сидели на той же скамейке, кутаясь в пальто. — Мы уезжаем завтра утром, — сказала Робин, глядя на замёрзший пруд. Нэнси кивнула, не глядя на неё. — Я знаю. Наступила тяжёлая пауза. Воздух был густым от невысказанного. — Эдди… он просил нас приехать на Рождество, — медленно произнесла Робин. — Всего на несколько дней. Нэнси повернула голову. В её глазах вспыхнула надежда, быстрая и яркая, как падающая звезда. — И ты… поедешь? Робин посмотрела на неё. Она видела всё — и надежду, и страх, и ту самую, старую боль. И свою собственную, свежую, живую, разрывающую её на части. — Да, — тихо сказала она. — Я думаю, что да. Улыбка, которая озарила лицо Нэнси, стоила всей той боли, что ждала её впереди. Она была настоящей, сияющей, той самой, что Робин помнила. — Хорошо, — прошептала Нэнси. — Значит… до Рождества. — До Рождества, — кивнула Робин. Они сидели ещё несколько минут, плечом к плечу, в тишине, нарушаемой лишь ветром. Пространство между ними было таким маленьким. Рукой подать. И Робин чувствовала, как её тянет к Нэнси, как магнитом. Она видела, как Нэнси смотрит на её губы, и знала, что та чувствует то же самое. Это был бы идеальный момент для поцелуя. Чтобы разрушить все стены, все обещания, всю безопасность. Чтобы сжечь свои корабли. Но этого не случилось. Вместо этого Нэнси медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась её щеки. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно обожгло Робин до глубины души. — Береги себя, Робин, — прошептала Нэнси. — И ты, — с трудом выдавила Робин. Потом Нэнси убрала руку, встала и ушла, не оглядываясь. Робин сидела на скамейке ещё долго, чувствуя на своей коже жар её прикосновения, как клеймо. На следующий день они со Стивом уехали. Дорога обратно в Индианаполис была тихой. Робин смотрела в окно, но на этот раз она не чувствовала опустошения. Её сердце было изранено, раны, едва затянувшиеся, снова разверзлись и кровоточили. Но на этот раз боль была иной. Она была живой. Она была доказательством того, что она способна чувствовать. И что её чувства к Нэнси, какими бы сложными и болезненными они ни были, никуда не делись. Они были просто в спячке. Она согласилась приехать на Рождество. Она снова добровольно шагнула на путь страданий. Но на этот раз она не боялась. Потому что теперь она знала — Нэнси тоже страдала. И, возможно, именно в этой общей боли и была их единственная надежда на какое-то будущее. Пусть даже призрачное. Пусть даже невозможное.

***

Ноябрь в Индианаполисе был серым и дождливым. Город готовился к зиме, улицы покрывались слоем грязи и опавших мокрых листьев. Для Робин эти два месяца стали временем странного подвешенного состояния. Её жизнь вернулась в привычное русло: работа, дом, редкие встречи с знакомыми. Но всё было иначе. Теперь Нэнси была повсюду. Песня по радио, которую они слушали вместе в машине, заставляла её замирать на месте, и она стояла посреди студии, пока кто-нибудь из коллег не окликал её. Запах определённого кофе — такого же, как в хокинском «Шансе» — вызывал резкую, физическую боль под рёбрами. Она ловила себя на том, что ищет её лицо в толпе на улице, хотя знала, что это безумие. Она стала чаще проводить время со Стивом по вечерам. Их дружба, всегда служившая опорой, теперь стала чем-то большим — спасательным кругом. Они могли часами сидеть в тишине, и он понимал, что ей не нужны слова. Или же она могла говорить без умолку, и он слушал, кивая, задавая правильные вопросы. Однажды вечером, когда они вдвоём собирали пазл на полу гостиной — это стало их новой, странной терапией, — Робин не выдержала. — Я не знаю, что делаю, Стив. Он не поднял глаз от кусочка пазла с изображением неба. — А кто знает? — Серьёзно. Я согласилась приехать на Рождество. Зачем? Чтобы снова увидеть, как она с ним? Чтобы снова почувствовать себя призраком на собственном празднике? Стив наконец посмотрел на неё. — Может быть, ты приедешь, чтобы увидеть её. Только её. — А что это изменит? — голос Робин дрогнул. — Она замужем. Она сделала свой выбор. И я… я, наверное, должна была оставить всё это в прошлом. Но я не могу. Она повсюду. — Потому что ты её любишь, — просто сказал Стив. — И, кажется, она тоже тебя любит. Просто… её любовь оказалась не такой смелой, как твоя. — Это делает её плохим человеком? — спросила Робин, и сама удивилась своему вопросу. Стив покачал головой. — Нет. Это делает её человеком. Испуганным. Запутавшимся. Как и все мы. Просто её страх оказался сильнее. Или… — он сделал паузу, — …или обстоятельства оказались сильнее. Он отложил кусочек пазла и повернулся к ней. — Ты спрашиваешь, зачем ты едешь? Может быть, затем, чтобы дать ей ещё один шанс. Или чтобы окончательно закрыть эту дверь. Но сидеть здесь и гнить в неопределённости — это не выход, Робин. Она знала, что он прав. Но от этого не было легче.

***

Работа стала её убежищем. Она с головой ушла в подготовку рождественского эфира, придумывала темы, искала гостей, писала сценарии. В кабинке диджея, перед микрофоном, она могла быть кем угодно — уверенной, остроумной Робин Бакли, а не женщиной с разбитым сердцем, застрявшей в прошлом. Но даже там призраки настигали её. Во время интервью с местной поэтессой та прочла стихотворение о неразделённой любви, и Робин пришлось сделать паузу, чтобы проглотить ком в горле. Слушатели, наверное, подумали, что её тронули строки. Отчасти так и было. Она пыталась ходить на свидания. Одно, второе. С милой девушкой-библиотекарем, с забавной бариста. Но каждое свидание заканчивалось одним и тем же — ощущением пустоты. Они были не Нэнси. Их смех был не тем, их шутки — не теми, их прикосновения не зажигали в ней того огня. Она ловила себя на том, что сравнивает каждую из них с призраком, который преследовал её. Как-то раз она призналась в этом Стиву. — Я просто… не чувствую связи. Ни с кем. — Может, потому что твоё сердце всё ещё там? — мягко сказал он. — И, возможно, это не так уж и плохо. Может, это значит, что ты не сдалась. Она смотрела на него, и её переполняла благодарность. Он никогда не говорил ей «двигайся дальше» или «забудь её». Он просто принимал её боль как данность. За две недели до Рождества ей позвонил Эдди. Его голос был необычно взволнованным. — Так, насчёт планов. Я всё продумал. Будет грандиозно. Вы приезжаете 23-го, верно? — Если я не передумаю в последний момент, — мрачно пошутила Робин. — Не смей, — пригрозил он. — Я уже купил достаточно спиртного, чтобы утопить в нём небольшого слона. И… э-э-э… — он замолчал. — Кстати, я говорил с Нэнси. Робин замерла, сжимая трубку. — И? — И… она будет на рождественском ужине. Я пригласил всех. И Байерсов тоже. Она спросила, будешь ли ты. Робин закрыла глаза. Так вот как оно будет. Все вместе. Она, Нэнси, Джонатан. Идеальная рождественская открытка — ее персональный ад. — И что ты сказал? — Что ты приедешь. Потому что ты не трусиха. В отличие от некоторых, — он добавил это с лёгким вызовом. Робин вздохнула. Он был прав. Она не струсит. Не сейчас. — Хорошо, — сказала она. — Значит, увидимся. Мысль о подарке для Нэнси пришла к Робин внезапно, когда она перебирала старые кассеты в поисках музыки для дороги. Её пальцы наткнулись на кассету со знакомым названием. Она вставила её в магнитофон. И полилась музыка. Тот самый блюз, что играл Эдди у костра на озере. Та самая мелодия, под которую они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на звёзды. Та самая, от которой у Нэнси перехватывало дыхание. Робин вынула кассету и смотрела на неё, как на артефакт из другой жизни. Это была не просто музыка. Это был мелодия их самого счастливого и самого беззаботного момента. Подарок был рискованным, почти жестоким по своей откровенности. Но он был единственно правильным. Она аккуратно перемотала кассету назад, нашла чистую коробку и оберточную бумагу с изображением звёзд. Заворачивая подарок, она чувствовала, как по её рукам бегут мурашки. Это был не просто жест. Это было признание. Напоминание. Вызов. Последние дни перед отъездом пролетели в суматохе. Робин упаковала чемодан, купила подарки Стиву и Эдди, и спрятала маленькую завёрнутую коробочку с кассетой на самое дно своей сумки. Она пыталась не думать о том, что ждёт её в Хокинсе. Но мысли возвращались к Нэнси с настойчивостью прилива. Она представляла её — готовящую ужин с Джонатаном, украшающую ёлку, улыбающуюся гостям. И каждый раз эта картинка причиняла боль. Но вместе с болью приходило и странное предвкушение. Она снова увидит её. Глаза в глаза. Без масок. Всего на несколько дней. В ночь перед отъездом она не могла уснуть. Она стояла у окна своей квартиры в Индианаполисе и смотрела на огни города. Здесь у неё была жизнь. Работа, новые люди, стабильность. А там, в Хокинсе, была только боль и призрак несбывшейся любви. И всё же она ехала. Потому что, как сказал Стив, сидеть и гнить в неопределённости было хуже. Потому что надежда, какая бы крошечная и иррациональная она ни была, всё ещё теплилась в её сердце. И потому что мысль о том, чтобы никогда больше не увидеть Нэнси, не услышать её голос, не почувствовать её взгляд на себе, была невыносима. Она повернулась от окна и посмотрела на свой чемодан, стоявший у двери. Рядом с ним лежала её сумка, а в ней, на дне, таился тот самый подарок — тихий, но красноречивый, как само её сердце. Он был символом её решения. Болезненного, опасного, но её собственного.