ТРИПЛЕТ

АГУСТ

Едва Агусту, сыну лорда Намджуна и наследнику Доунхолда, исполнилось семнадцать, он потребовал у отца право на первый самостоятельный поход. Не учения под присмотром ветеранов, а настоящую боевую операцию — прочесать холмы на севере, где орудовала шайка налётчиков, державшая в страхе окрестные деревни. Намджун, чьё лицо за годы правления стало похоже на высеченную из гранита маску, долго смотрел на сына. В Агусте не было ни мягкости, ни сомнений, лишь холодная, отточенная решимость, зеркало его самого. Лорд кивнул. Агуст вернулся через месяц. Не с триумфальным маршем, а с обозом, тяжелым от отобранного у разбойников добра — серебра, оружия, товаров. Он принёс не только победу, но и существенное пополнение в казну. Да ещё и голову предводителя шайки, насаженную на пику, как недвусмысленное предупреждение всем, кто посмеет посягнуть на земли Кимов. В замке его встретили почтительным молчанием вместо бурных оваций. Даже самые старые и заслуженные вассалы смотрели на юного наследника иначе. В его лице они видели не мальчика, а будущего господина. Жёсткого, решительного и беспощадного. Такого, каким и должен быть правитель Доунхолда. Миньоны Агуста — его ближайшие сподвижники, отборные воины и товарищи по походу, заполнили трапезный зал замка, заполнив его гулким смехом, звоном кубков, запахом жареного мяса и эля. Альфы веселились и праздновали возвращение домой, громко перебивая друг друга, делясь историями о стычках и трофеях. Но в центре этого шума, за главным столом, сидел сам Агуст. Доминирующий, агрессивный аромат скошенной травы окутывал его, предупреждая окружающих о том, что он силён. Забранные в пучок на затылке длинные волосы, делали его черты острее. Он пил вино, кивал в ответ на тосты, даже улыбался. Однако его глаза, те самые холодные чëрные зеркала, оставались ясными и наблюдательными. Он не праздновал победу, он отмечал выполненную задачу. И пока его люди теряли бдительность в хмельном веселье, его ум уже анализировал донесения, просчитывал следующий ход, искал новую цель. Для него это был не конец похода, а лишь короткая передышка, затишье перед грандиозными планами и целями, которые он себе поставил. — Сын, — властный голос лорда Намджуна перекрыл шум пира. Он стоял в дверях зала, не входя в круг веселья, своей фигурой он закрыл весь проём. — Отдохни и хорошо выспись. Утром я жду тебя у себя, и, надеюсь, ты будешь в трезвом уме. Не забывай, кто ты есть. Он не стал ждать ответа, лишь бросил на сына долгий, оценивающий взгляд — в нём проскользнуло одобрение, еле уловимое, которое тут же сменилось на привычную холодную отстранённость, и что-то ещё, что Агуст не мог пока распознать. Затем лорд развернулся и скрылся в полумраке коридора. Веселье в зале затихло и стало более сдержанным. Приказ лорда был услышан. Агуст поставил кубок на стол. Разговор с отцом «на трезвую голову» никогда не означал ничего хорошего и простого. Это был либо новый приказ, либо… разбор его действий, в котором не было места ни оправданиям, ни похвале. Сон этой ночью, каким бы желанным он ни был после похода, скорее всего, не будет спокойным.

***

— Больше всего, — начал лорд Намджун на следующее утро в своём кабинете, его голос был тихим, но весомым, — я не желал бы тебе влюбляться, мальчик мой. — Тебе пора жениться. Доунхолд не должен оставаться без прочного наследия. Выбери себе достойную омегу. Из сильного дома. Союз должен быть выгодным. Этот разговор был одним из самых трудных для Агуста, хотя лицо его оставалось каменным. В его планы, тщательно выстроенные, не входила женитьба раньше двадцати пяти. Он хотел укрепить власть, расширить границы, сделать своё имя устрашающим прежде, чем обзаводиться семьёй, которая станет уязвимостью, обязательством, цепью. Но приказ отца, произнесённый тоном, не терпящим возражений, был законом. И в глубине души Агуст впервые почувствовал нечто, похожее на сопротивление. Он кивнул, потому что иного выбора не было. — Я понимаю, отец. Я рассмотрю возможные кандидатуры. Но в его мыслях уже зрел иной план. Если уж брак неизбежен, он станет не просто союзом, а тщательно спланированной операцией. И его будущая супруга будет не слабой омегой, требующей защиты, а ещё одним инструментом в укреплении его власти. Чувства в этот расчёт не входили. — Если уж жениться, — холодно размышлял Агуст, покидая кабинет отца, — то в жёны я возьму девушку невысокую. Тихую. Ту, чей голос не будет слышен в совете, чьи шаги не станут эхом в коридорах власти. Он выполнит приказ отца, но ему не нужен сильный омега, как того хочет лорд. Он представлял себе не соратницу, а тень. Существо, которое не будет «мельтешить» перед глазами, не станет оспаривать его решения или, что хуже, вызывать в нём что-то, кроме холодного расчётливого одобрения. Идеальная супруга для него — это та, чьё присутствие будет почти незаметным, как узор на гобелене: есть, но не отвлекает. Которая родит наследника и удалится в свои покои, не требуя ни внимания, ни любви, которых он дать не мог и не хотел. Такой брак был бы не только безопасен, но и удобен и предсказуем. И в этой мысли не было ни капли жестокости, лишь ледяная, безжалостная практичность, которой он научился у своего отца. — Любовь, — произнёс Агуст себе под нос, спускаясь по винтовой лестнице в казармы, — Любовь это слабость, а слабость делает людей уязвимыми. Она ослепляет. Заставляет совершать глупости. Он не мог допустить этого в своей чётко распланированной жизни. Он видел это на примере отца. Вернее, на примере той пустоты, что осталась после исчезновения его омеги-супруга. Годы молчания, холод, подозрительность, превратившие некогда непоколебимого лорда в замкнутую крепость, полную теней. Любовь вместе с супругом отняла у него часть силы, его ясности. Она оставила после себя слабость, которую Агуст поклялся никогда не допустить в своей жизни. Его будущая жена будет не объектом любви, а частью стратегии. Так же, как меч или союз с соседним домом. И в этом не будет ничего личного. Только расчёт. Только сила. И никаких уязвимостей. А девушки-омеги, они мягче и покладистей.

***

Когда Агуст был малышом, его окружали люди, которые давали всю необходимую заботу: опытная нянька, добрая кормилица, строгие учителя. Его покои были теплы, стол обилен, образование разносторонним. Но родительской любви и ласки он был лишён с самого начала. Руки отца он помнил не по нежным прикосновениям, а по тяжёлой хватке, поправляющей осанку, или по холодному касанию, возлагающему на его маленькие плечи первый, игрушечный ещё, плащ с фамильным гербом. А папа… его не было вовсе. И когда маленький Агуст спрашивал о нём у няньки, та уходила от ответа, иногда Агуст слышал шёпот слуг о супруге Намджуна, но они мгновенно замолкали при появлении ребёнка. В десять лет лорд Намджун подарил сыну первого коня — не пони для забавы, а сильного, норовистого жеребца, которого нужно было объезжать. В двенадцать — первое настоящее оружие. Не игрушечный меч, а лёгкий, но смертоносный клинок, вес которого он должен был ощутить в своей руке. Он учился не читать сказки, а изучать карты: не как рисунки, а как схемы будущих походов. Он с убийственной точностью стрелял из арбалета, поражая цель в самое сердце, пока другие мальчишки его возраста гоняли ворон в лесу. Каждый его день, каждый навык был кирпичиком в стене, которую отец возводил вокруг него — стене неприступности, силы и абсолютного одиночества. И Агуст стал мастером в искусстве быть одиноким. Он не доверял никому. Слуги были тенью, функцией — они подавали еду, чистили доспехи, но их улыбки были масками, а взгляды всегда в пол. В их молчании он слышал шёпот сплетен, в их услужливости — страх или расчёт. Даже своим миньонам, тем самым отборным воинам, что пировали с ним вчера, он не доверял до конца. Они были орудиями, острыми и полезными. Он знал их сильные и слабые стороны, их амбиции и пороки. Он умело направлял их ярость, как стрелу из лука, но никогда не поворачивался к ним спиной. Их преданность была куплена его силой, успехом и страхом, который он внушал. Это был прочный договор, но не вера. Доверие было слабостью. Оно оставляло брешь в доспехах, в которую могло вонзиться лезвие предательства. А Агуст научился у отца, что предательство — не исключение. Единственным, кому он мог доверять, был он сам. И холодная, безошибочная логика, которая заменяла ему и сердце, и друга.

***

Однажды поздним вечером, возвращаясь из оружейной, Агуст заглянул в каминный зал. Отец сидел в кресле у потухающего огня, совершенно неподвижный, что было для него необычно. В его руках были небольшие, изящные карманные часы. Большим пальцем лорд Намджун с непривычной нежностью поглаживал миниатюрный портрет на внутренней стороне крышки. На портрете был изображён очень красивый омега с мягкой улыбкой и добрыми глазами — чертами, совершенно чуждыми всему, что Агуст знал об отце. Услышав шаги, Намджун вздрогнул, словно его застали на месте преступления. Он резко захлопнул часы, и металлический щелчок прозвучал громко в тишине зала. Часы мгновенно исчезли в кармане его сюртука, а лицо вновь застыло в привычной холодной маске. — Дела? — коротко бросил он, даже не глядя на сына. Позже, блуждая по библиотеке в поисках определённого трактата по тактике, Агуст наткнулся на старую семейную картину. И там, среди предков, он увидел того же омегу. Раньше он думал, что это какой-нибудь знаменитый поэт или учёный, приглашённый ко двору. Но после увиденного в каминном зале его уверенность пошатнулась. Кто этот человек, чей образ отец хранил так тайно, с такой… болью? И почему о нём никогда не говорили? Агуст помнил из детства один случай, смутный, как сон, но внезапно проступивший сейчас с кристальной ясностью. Ему было лет пять или шесть. Он бегал из зала в зал, нарушая чинную тишину замка, наводя суету и уворачиваясь от слуг. Внезапно, пробегая мимо полуоткрытых дверей переговорного зала, он услышал два голоса. Голос отца, низкий и сдержанный, и другой — громкий, внушительный, полный негодования. Это был его дед, старый лорд, прибывший с визитом пару дней назад. — Я не узнаю своего сына! — гремел дед. — Ты должен собрать армию! Лучших солдат, что у нас есть. Ты должен пойти на них и сравнять их замок с землёй, и забрать то, что принадлежит тебе по праву! Предательство нельзя оставлять безнаказанным! Тишина. Потом тихий голос отца: —Нет, отец. Я никогда не пойду войной на Сумилью. — Почему?! — взревел дед. — Из-за слабости? Из-за него?! В этот момент слуга всё же поймал юного Агуста и увёл прочь, а остаток разговора навсегда остался для него тайной. Но теперь, глядя на портрет незнакомого омеги, эти обрывки фраз сложились в новую, тревожную картину. «Сумилья» «Предательство» «Он» Что-то важное, что-то, что сломало его отца, произошло там. И было как-то связано с этим красивым омегой на портрете. Агуст понимал, что спросить у отца напрямую, даже под предлогом государственных интересов , не получится. Любая попытка расспросов наткнулась бы на глухую стену молчания или негодования. Нужна была хитрость. Подход с фланга. Он выбрал момент, когда они вдвоём изучали отчёты о сборах с окрестных земель. — Отец, — начал он деловым тоном, указывая на карту. — У меня вопрос по границе. Сумилья. Они уже несколько лет, согласно этим записям, не платят положенной дани. Это неуважение к нашему договору. Я бы хотел взять небольшой отряд, поехать туда и… разобраться. Навести порядок. Это укрепит наш авторитет. Он ждал холодного одобрения, расчёта, возможно, даже похвалы за инициативу. Но реакция была иной. — НЕТ! — голос Намджуна взорвался в кабинете, громовой, полный такой первобытной ярости, что Агуст, не моргавший при виде крови, невольно отпрянул. Отец вскочил, его кулак обрушился на стол, заставив подпрыгнуть чернильницу. Затем, увидев неподдельное изумление на лице сына, он будто сдулся. Силы покинули его. Он тяжело опустился обратно в кресло. — Нет, — повторил он уже тише, и это был категоричный окончательный запрет. Он смотрел не на Агуста, а куда-то в пустоту, за окно, в прошлое. — Этого… не будет. Никогда. Забудь. О Сумилье ты не думай. И не приближайся к ней. Это приказ. Рука лорда, ещё секунду назад сжатая в бессильном кулаке на столе, медленно опустилась. Пальцы скользнули в карман его камзола, туда, где, как знал теперь Агуст, лежали те самые часы. Он не вынул их, лишь сжал в кармане, сдерживая приступ гнева. — У нас есть другие границы, которые требуют внимания, — произнёс Намджун голосом, в котором не осталось ничего, кроме ледяной решимости. — Северные рудники. Восточные проходы. Займись ими. А Сумилью… оставь в покое. Она вне твоих забот. И моих тоже. Но в том, как его пальцы вцепились в карман, было ясно — Сумилья никогда не была и не будет «вне забот». Она была незаживающей раной, призраком, который он носил с собой. И Агусту было приказано даже не смотреть в ту сторону. Но теперь он точно знал. Точнее, в его разуме, отточенном на анализе карт и расстановке сил, отдельные факты сложились в неопровержимую логическую цепочку. Категоричный запрет отца, касающийся Сумильи. Старый портрет в библиотеке. Часы с миниатюрой, которые лорд прятал, как самую дорогую и болезненную тайну. И гнев деда, требующего «забрать то, что принадлежит по праву». Это было связано. И связано именно с красивым омегой на портрете. Не с землями, не с налогами, не с политикой. С человеком. Возможно, этот омега был из Сумильи. Возможно, он был причиной разрыва, предательства, о котором кричал дед. И отец… отец, вопреки всему, вопреки долгу и даже совету родителя, отказался идти войной. Не из слабости. Из-за чего-то другого. Из-за того, что было сильнее гнева и гордости. Агуст смотрел на спину отца, и в его холодном, расчётливом сердце впервые зародилось нечто, отдалённо напоминающее непонимание. А вслед за ним — жгучее, запретное любопытство. Кто был тот омега, что смог так сломать Железного Лорда Доунхолда? Тогда впервые Агуст увидел то, что его напугало — СЛАБОСТЬ. Замок Сумилья, потайные комнаты. Сокджин смотрел в окно, но видел не сады, а лишь тюремную решётку собственного страха. Мун Су стоял за его спиной, окружённый ароматом кислых яблок. Его голос был сладок, как яд. — Он ищет тебя до сих пор, знаешь ли. Шпионы Намджуна рыщут повсюду. Только стены Сумильи и моя… защита удерживают их. Но стоит тебе высунуть нос за ворота… — Мун сделал многозначительную паузу. — Он прикажет казнить тебя на месте. За предательство. И твоего сына… ему тоже не оставит шанса. Намджун ненавидит всё, что связано с тобой. Он проклинает сам день, когда ты вошёл в его жизнь. Сокджин вздрогнул, сжимая руки. Он хотел не верить, но семнадцать лет изоляции и этих шёпотов сделали своё дело. Страх въелся в кости. Замок Доунхолд, покои советника Минджэ, занявший место доверенного советника, наливал лорду Намджуну вино. Его лицо было маской почтительности и мнимой скорби. — Вам стоит отпустить эту боль, милорд. Он сделал свой выбор. Он счастлив там, с… другим. Он давно забыл и Вас, и Доунхолд. Держаться за тень — значит отказываться от настоящего. Ваше королевство, Ваш сын-наследник… вот, что требует Вашей силы. Не призрак неверного омеги. Он видел, как сжимаются кулаки Намджуна, как боль искажает его черты, и внутренне улыбался. Он поливал солью эту рану годами, превращая любовь в горечь, а горечь — в холодную, непробиваемую стену. Стена эта защищала Доунхолд от правды и делала власть лорда зависимой от его совета. Два брата. Два советника. В двух крепостях. И между ними — пропасть лжи, в которую они сбросили правду, надеясь, что она разобьётся вдребезги. — Вы можете положиться на меня, лорд, — голос советника был тихим, обволакивающим, как дым от камина. — Я всегда рядом. Он сделал паузу, опустив взгляд с почтительностью, в которой угадывалась тщательно дозированная боль. — Я не тороплю. Я понимаю, что Ваше сердце… занято другими заботами. Но я жду. С надеждой. Жду вашей снисходительности… по отношению к моей любви к Вам. Он не сказал «ответных чувств». Он просил о милости, о снисхождении, ставя себя в позицию преданного, терпеливого слуги, чьи чувства так велики, что он готов ждать вечно. Это был мастерский ход. Он не требовал, не давил. Он сеял семя — семя вины, долга, возможности утешения. Он напоминал Намджуну, что пока один омега предал и бежал, другой — верен, рядом и готов занять опустевшее место. И ждёт лишь знака, чтобы превратить свою почтительную любовь в нечто большее. — Прошу прощения, мой лорд, но Вы уверены, что Агуст — Ваш сын, милорд? В воздухе повисла ледяная тишина. Казалось, даже огонь в камине замер. Лорд Намджун медленно поднял голову. Его взгляд, всегда холодный и острый, теперь стал похож на обнажённый клинок, направленный в самое сердце советника. В его глазах не было ни ярости, ни возмущения — лишь абсолютная, бездонная пустота, куда более страшная. — Что… ты… сказал? — каждый слог падал, как камень в гробницу внезапно воцарившейся тишины. Советник, чувствуя, как почва уходит из-под ног, сделал шаг назад, но было поздно. Он перешёл черту, о существовании которой даже не подозревал. Намджун ударил кулаком по столу с такой силой, что массивная дубовая столешница треснула, а стоящие на ней предметы подпрыгнули и зазвенели. — Не смей лезть туда, куда тебя не просят, Минджэ! — его голос прогремел, как удар грома в закрытом помещении, наполненный такой первобытной, неконтролируемой злостью, что стены, казалось, дрогнули. — Займись своими делами и выйди. Сейчас же. Лорд не кричал. Он изрыгал слова, и каждое из них обжигало. Его тело было напряжено, как тетива лука перед выстрелом, а глаза пылали холодным огнём. Гнев был настолько великим, что в нём не оставалось места ни для расчёта, ни для привычной ледяной маски. Это была чистая, неприкрытая ярость, и она была ужасна. Советник Минджэ, побледневший, как полотно, отшатнулся, поняв, что затронул не просто запретную тему, а самую сердцевину незаживающей раны, живого нерва своего господина. Он молча, почти шаркая, поклонился и поспешно удалился, оставив Намджуна наедине с его гневом и треснувшим столом. После того как дверь за советником захлопнулась, в кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Намджуна. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, глядя в ту точку, где только что был Минджэ. Потом он резко дернул головой, словно отряхиваясь от оцепенения, и шагнул к двери, распахнув её. — Писаря ко мне! — его голос прокатился по коридору, заставляя содрогнуться нескольких слуг. — И гонца! Самого быстрого. Немедленно! В его приказе не было вопроса, только железная воля. Что-то в словах Минджэ прорвало плотину не только гнева, но и давних, тщательно скрываемых сомнений. И теперь лорд Доунхолда, не в силах терпеть больше ни секунды, собирался искать ответы. Своими путями. Замок Сумилья, покои гостя Ранним утром, когда туман ещё не рассеялся, в замок Сумилья влетел запылённый гонец из Доунхолда. Он не стал обращаться к кому-либо из слуг лорда Сумильи, а передал небольшой, плотно запечатанный пакет лично в руки одному из членов свиты — тому самому Мун Су, брату-заговорщику, что годами сторожил Сокджина. Тот, почуяв неладное, удалился в свои покои. Сломав печать, он развернул лист с коротким, резким посланием, написанным знакомым почерком брата: «Мун Су. Срочно возвращайся. Оставаться в Сумилье становится опасным. Минджэ». В послании не было объяснений, но было всё. Мун Су почувствовал, как по спине пробежал холодок. Их тщательно выстроенная ложь, длившаяся почти два десятилетия, дала трещину. Что-то случилось в Доунхолде. Что-то, что заставило его брата паниковать и требовать его немедленного возвращения. Значит, угроза нависла над ними обоими. Его взгляд метнулся в сторону покоев Сокджина. Оставлять его без присмотра было рискованно… но оставаться здесь теперь было смерти подобно. Скомкав послание, он бросил его в камин и принялся быстро собирать вещи, его мысли лихорадочно работали. Нужно было бежать. Сегодня же. Мысли Мун Су лихорадочно забегали: «Если я сбегу сломя голову, это вызовет подозрения. Особенно у старшего омеги, супруга лорда Сумильи, Ким Тэхëна. Он не дурак. Надо что-то придумать… вескую причину для срочного отъезда. Но так, чтобы оставалась возможность вернуться, если это потребуется» Он остановился у окна, глядя на просыпающийся двор замка. Его взгляд упал на конюшни, и в голове сложился план. Отравление. Не настоящее, конечно. Но можно симулировать болезнь. Сказать, что получил тревожные вести из дома — тяжело заболела мать, или случился пожар в родовом поместье. Нужно спешить, чтобы успеть… уладить дела, всё тщательно подготовить. Он кивнул сам себе, уже чувствуя уверенность. Надо будет лишь изобразить должную степень тревоги и срочности, попросить разрешения на отъезд у старшего лорда Сумильи, сославшись на семейный долг. А затем исчезнуть по дороге, раствориться, пока брат не узнал, что именно спровоцировало эту панику. Главное — уйти первым, пока сеть лжи не начала затягиваться вокруг его собственной шеи. Почему у Минджэ не получилось войти в доверие к лорду Доунхолда? Неужели лорд по прежнему влюблен и что значит… Это значит, что доверие Намджуна было похоронено семнадцать лет назад вместе с верой в своего омегу. Минджэ, со всей своей изощрённой лестью и терпением, пытался втереться в доверие к крепости, чьи ворота наглухо заперты, а стены выстроены из подозрения и боли. Лорд по-прежнему влюблён. Но это не светлое, живое чувство. Это больше похоже на проклятие. Это тень, которая сильнее любого реального человека. Он влюблён в призрак, в память, в того Сокджина, каким он был до побега, или до того, что Намджун считает предательством. Это любовь-рана, любовь-одержимость, которая не оставляет места никому новому. Минджэ пытался занять место живого человека рядом с мёртвым сердцем, и это была изначально проигрышная стратегия. Это значит, что все попытки Минджэ были обречены. Он мог быть идеальным советником, самым преданным слугой, но он никогда не стал бы тем, кем был Сокджин. Он пытался залечить рану, которая не просто не зажила, а стала частью Намджуна. Его холод, его ярость, его неприступность — всё это броня, отлитая вокруг этой любви-потери. И никакая хитрость не могла пробить такую защиту. Означало ли это войну? В уме Мун Су, уже скачущего прочь от Сумильи под предлогом семейной трагедии, ответ возник мгновенно, холодный и чёткий. Однозначно. Трещина в их плане была опаснее открытого разрыва. Если Намджун начал задавать вопросы, если его подозрения пали на них — мирному исходу не бывать. Старший лорд Сумильи никогда не выдаст Сокджина, своего сына, даже если тот живёт в нём, как в золотой клетке. А Намджун… Мун Су видел ту ярость в его глазах много лет назад. Она не угасла. Она тлела, и теперь один неверный шаг мог раздуть её в пожар. И к ней необходимо было подготовиться. Он гнал коня быстрее, чувствуя, как ветер бьёт в лицо. Слишком долго он играл роль тени в чужом замке, сторожа чужую тайну. Слишком долго Мун Су не был на своей земле, в своих владениях, которые ему с братом удалось заполучить благодаря интригам и обману. Пора было возвращаться. Собирать силы, укреплять стены, сколачивать союзы. В его голове под стук копыт выкристаллизовывался план, жестокий и ясный: Им нужны земли Доунхолда. Богатые пашни, крепкие деревни, стратегические перевалы. Если не получилось заполучить их тихо, через ложь и манипуляции, подложив своего человека на лордское ложе и контролируя обе крепости из тени… Значит, отнимут силой. Война! Мысль была не страшной, а логичной, как решение математической задачи. И момент выбран идеально. Именно теперь, когда лорд уязвим — опустошён годами горя, изолирован своим горем, а его разум затуманен яростью и старыми ранами. И его сын не опытен — да, Агуст жесток и умён, но он молод. Он не знает настоящей, масштабной войны, не сталкивался с коварством, которое зреет не на поле боя, а в тенистых залах чужих замков. Это был их шанс. Последний и самый отчаянный. Пора было перестать прятаться и начать действовать. Война пахла не кровью, а возможностью. И Мун Су уже чувствовал её запах на ветру. Лорд Ким Сынмин, правитель Сумильи, отец Сокджина, не поведёт свои войска против Доунхолда. В этом Мун Су был уверен, и эта уверенность была гранитным камнем его нового плана. Лорд Сумильи был могуществен, но не безрассуден. Он не станет рисковать жизнями своих людей и стабильностью своих земель из-за старой вражды, в которой его сын, по всем видимым признакам, был виноватой стороной. Ким Сынмин предпочтёт отсидеться за стенами, защищая то, что у него есть. И это было идеально. Потому что это означало, что Намджун останется один. Один со своей яростью, со своим неопытным наследником и с крепостью, которую десятилетия разъедали изнутри горечь и ложь. Против сплочённых сил двух братьев, готовых на всё, чтобы получить то, что они считали уже своим. Мун Су почти улыбнулся, глядя на дорогу, ведущую к его родовому гнезду в Заречье. Он не просто бежал от опасности. Он ехал начинать войну. И рассчитывал выиграть её. Прибыв в Заречье, в свои владения, Минджэ не стал терять времени. Встреча с братом была напряжённой, но быстрой. Страх сменился холодной решимостью. — У нас есть неожиданный козырь, — заявил Минджэ, разворачивая карту на столе. — Мы в хороших отношениях с лордом Сумильи. Вернее, ты у него в доверии. А теперь ты, брат, «вынужден» был срочно уехать, оставив свои обязанности… и, что важно, оставив лорда Сумильи без своего доверенного советника в столь тревожное время. Он ткнул пальцем в земли между их владениями и Сумильей. — Это даёт нам повод обратиться к нему за помощью. Не как враги, а как соседи и… почти союзники. Мы выражаем обеспокоенность слухами о готовящемся нападении со стороны Доунхолда, слухах, которые, конечно, пустим мы сами. Говорим, что опасаемся за свою безопасность и за стабильность региона. Просим у него совета, поддержки, может, даже гарантий. А лучше — договора о взаимопомощи. Его глаза блеснули. — Если он клюнет, мы получим не только информацию, но и потенциального союзника. Или, на худой конец, убедим его сохранить нейтралитет, пока мы разбираемся с Намджуном. Мы играем на его желании защитить свои земли и на той пустоте, которую оставил после себя твой внезапный отъезд, брат. — Не забывай, — мрачно оборвал его Мун Су, — что в Доунхолде остался его второй сын. Тот, кого Сокджин оставил. На Сумилью не стоит рассчитывать всерьёз. Он встал и подошёл к окну, глядя на свои земли. — Сынмин может ненавидеть Намджуна, но он не пойдёт против внука. Против крови своей крови. И он наследник Доунхолда. Эта связь сильнее любой временной дружбы или пустого места при дворе. Сынмин будет защищать Сумилью, но не станет нападать. Максимум, на что можно надеяться — что он закроет глаза, когда мы сделаем свою работу, и не кинет свои войска нам в спину, чтобы спасти того мальчика. Но активным союзником он не будет. Не надейся. — Нам нужно время, — согласился Минджэ, но его голос звучал уже не так уверенно. — И оно у нас ещё есть. Нужно хорошо подготовиться, всё взвесить. Доунхолд — серьёзный противник. Мы не можем позволить себе ошибок. Он замолчал, чувствуя правоту слов брата. Их планы всегда строились на песке — на лжи, манипуляциях и разделении. Теперь, когда им предстояло столкнуться с настоящей силой лицом к лицу, их собственные позиции оказались шаткими. — Укрепляя связи здесь, — тихо добавил Мун Су, не отрывая взгляда от горизонта, где лежали его владения, — мы забываем простую вещь. Нас слишком долго не было дома. Слишком долго мы строили козни в чужих стенах, пока наши собственные, возможно, дали трещину. Наши вассалы помнят нас? Доверяют ли они нам достаточно, чтобы пойти на войну? Или они видят лишь двух братьев-интриганов, снова что-то затевающих? Он повернулся к брату, и в его глазах читалась холодная, трезвая оценка. — Первым делом — не союзы с Сумильей. Первым делом — наши собственные земли. Надо снова стать хозяевами здесь. Настоящими хозяевами. А уже потом думать о войне с Железным Лордом. Иначе мы проиграем, даже не начав.