Alphavet

Полдень субботы звучит гулом сурового, неукротимого ветра, привязавшегося к Милуоки еще с ночи. Ему неизменно аккомпанирует и стук взволнованного, томящегося в сладостном предвкушении сердца. Чонгук пытается не обращать внимание на свой слишком громкий пульс и часто моргает, настраиваясь на простирающееся впереди шоссе I-94. Около пятнадцати минут назад он покинул родную Раск авеню и теперь миновал Каледонию. Широкая дорога непривычно пустует в начале декабря - он ловит себя на мысли, что тем лучше. Никто не помешает ему быстрее преодолеть путь до Чикаго. Впереди - почти два часа на юго-восток в компании фортепианной музыки, теперь ставшей неотъемлемой частью его новой жизни. Он захлопывает за собой дверь с оглушительным грохотом, напрочь позабыв о том, что в раннее предрассветное время бабушка наверняка еще спит мирным сном. Кожа сразу же ежится от оседающего на ней тепла, но его трясет изнутри. Чонгук беспомощно сползает по двери и прижимает к себе колени. Клокочущее желание сейчас же броситься назад на порог голубого дома на Второй Восточной улице и выкрасть оттуда - любым возможным и невозможным способом - юного парня, который наверняка в данную секунду плачет и нуждается в нем, подкатывает к самому горлу тошнотой и он инстинктивно прижимает ко рту вспотевшую ладонь. Наверняка не прошло еще и получаса с момента, как он стал невольным свидетелем чужой боли, все еще отзывающейся ядом в его собственной груди. Видел, какую цену заплатил Тэхен за его чувства и его неосторожность. Наблюдал своими глазами, как худощавое тело, к которому он сам даже боялся прикоснуться, ремнем хлестал отец, приправляя самыми погаными оскорблениями, на которые способны уста родителя. Того, кто однажды родил и, казалось, по всем канонам призван был от боли защищать. Неужели этому причиной стал он, Чонгук? Неужели его первые чувства, подарившие ему настоящие крылья и открывшие ему совершенно новое измерение ощущений, по силе которым не было равных, требовали такую плату? Он жмурит глаза и беспорядочно бьет себя по груди в попытке наказать. Его сердце совершило самую большую глупость, выбрав мальчика. Выбрало, не спрашивая и не задумываясь, и тем самым обрекло на боль и непонимание, осуждение, проклятия, сыпавшиеся из уст его отца. От мысли о том, что он может больше никогда в жизни не увидеть Тэхена, становится так страшно, что Чонгук начинает дрожать всем своим существом, а затем пулей вылетает из дома, спотыкаясь на пороге. Не чувствует соленых дорожек, беспорядочно текущих по щекам и выжигающих кожу, пока они не затекают в приоткрытый от нехватки воздуха рот. Ноги сами несут его к порогу чужого дома сквозь погружающиеся в предрассветные сумерки улицы и пару минут спустя он уже пялится расширившимися от адреналина глазами в закрытую дверь. Не отдает себе отчета в своих же действиях, как и не до конца понимает, что скажет его отцу. Перед глазами плывет лишь образ сгибающегося пополам Тэхена и его надрывный плач. Он различает в окне мелькнувший на секунду силуэт, а следом на крыльце появляется уже знакомая фигура мистера Кима. Руки инстинктивно сжимаются в кулаки, а тело несет вперед, навстречу разъяренному мужчине, вихрем поднимающаяся в груди ярость. — Как смеешь ты... - тихо цедит мужчина, с опаской оглядываясь по сторонам. На Вторую Восточную медленным шагом наступает рассвет. В клубок болезненно ноющих мыслей тем временем вплетаются навязчивые, неуемные кадры, в которых его мальчик закрывает голову ладонями с обеих сторон, и он не отказывает себе в удовольствии причинить ответную боль обидчику. Секунды спустя мистер Ким сгибается, прикрывая кровоточащий после хлесткого удара нос, а затем устремляет на Чонгука взгляд, полный недоумения и потрясения. Не ожидал. — Как я смею что? - Чонгук делает пару шагов вперед и мельком проверяет пустое крыльцо. Точно, его окна выходят на сад, а не на дорогу. — Он же ничего плохого не сделал! В том, что произошло, виноват только я! Страх ослепляет разум. Сковывает и парализует сознание. Заставляет определить как ошибку источник наивысшего блаженства, что он успел познать в свои семнадцать лет - первую дрожь в юношеском теле, неуверенный ответ чужих мягких губ и осторожные касания к смуглой коже. — Зачем тебе это нужно? - выпрямляется мужчина и самостоятельно сокращает дистанцию между ними. Чонгук ожидает ответного удара, но его, как ни странно, не следует. — Ты же молодой парень, - вместо этого мистер Ким дышит ему прямо в лицо, оценивающе всматриваясь. — Ты знаешь, сколько ему лет? — Четырнадцать, - хрипит тот в ответ, уже догадываясь, в какое русло утекает разговор. — Четырнадцать, - почти шепотом повторяет за ним мистер Ким, сопровождая кивком. — По законам этого штата то, что ты делаешь с моим сыном, - это не первая любовь, а преступление. Статья 18.2, пункт 63. Половое сношение с ребенком в возрасте тринадцати и четырнадцати лет. Глаза Чонгука расширяются в первобытном ужасе, а из ноздрей чуть ли не валит пар. Он беспорядочно качает головой в отрицании, но поток льющихся угроз из уст мужчины это не останавливает. — Рассчитываешь на поблажку для Ромео и Джульетты? - усмехаются ему в лицо, открыто наслаждаясь производимым эффектом и упиваясь превосходством. — Это положение действует только от пятнадцати лет, а тебе светит тюрьма, мальчик. — Между нами ничего не было! - вспыхивает Чонгук, срывая с ярости последние оковы. Не верит в услышанное. — Как вы вообще могли о таком подумать?! - понимает, что срывается на полукрик, когда его до смерти перепуганный противник шикает на него и резко подносит ко рту указательный палец, гневно хмуря брови. — Я его не трогал, ясно? - выпаливает уже тише, приблизившись вплотную. — Я не ублюдок. Субин Ким отводит лицо и гадко улыбается. Тишину на Второй Восточной улице разбавляют звуки первых отворяемых окон. Надвигается привычная утренняя суета, подсказывающая задумавшемуся мужчине ход дальнейших мыслей. — Возможно, ты и отделаешься, - непринужденно пожимает плечами, уже нащупывая в рукаве главный козырь. — Да вот только никто тебе не поверит, - переводит режущий, ледяной взгляд на Чонгука. — Я живу здесь с раннего детства и изучил здешний народ - они любят человеческое гадство. Особенно - когда ты не такой, как они. Когда у тебя разрез глаз другой, понимаешь меня, мальчик? - его голос истерически подрагивает. — Разве ты не должен этого понимать? - неосторожно касается виска Чонгука большим пальцем, вероятно, целясь во внешний уголок правого глаза. — Там, откуда ты, разве не так? Я всю свою жизнь пытаюсь соответствовать, пытаюсь жить как следует... Но затем появляешься ты и морочишь голову моему сыну! Ты разрушаешь все, что мы с женой строили годами. Ты думаешь, Тэхену сладко приходится здесь? Ты ничего не знаешь. Но делаешь так, чтобы ему было еще хуже. К причинам, по которым его будут считать недостаточным и неправильным, ты добавляешь еще одну! Из-за происхождения над ним хотя бы не смеются, а на что его обрекаешь ты, мальчик?! На что он его обрекает? До сих пор он думал лишь о том, что способен ему дать, а не о том, что, возможно, у него отнимает. Тэхену всего четырнадцать, он ещё не знает себя и понятия не имеет о своей сексуальности. Он одинокий мальчик без друзей, очарованный первым в жизни проявленным вниманием. Он… мальчик. И он не проявлял никакого интереса, кроме истинно-дружеского, пока Чонгук не поцеловал его впервые тем вечером на берегу реки. — Не нужно портить ему жизнь, - добавляет уже теплее мужчина после того, как замечает текущие по щекам Чонгука слезы. — Вам нужно думать о том, как получить признание и доверие этого общества, а такие связи только будут мешать. Я проработал в школе больше десяти лет, но по сей день сталкиваюсь с неприятием, понимаешь? У людей не укладывается в голове то, что азиат может учить английскому. Так что все у вас впереди еще, переболеете оба... По пути в Чикаго его настойчиво сопровождают воспоминания. Декабрьский Иллинойс облачается в ледяной плотный туман, оседающий на коже дрожью все той же летней рассветной прохлады из нахлынувших воспоминаний. Полупустая автомагистраль начинает плыть перед глазами и он небрежно смахивает выступившие слезинки, свидетельствующие о том, что нет... Не переболел. В грязно-серый пейзаж широкой дороги в очередной раз врываются ярко-зеленые таблички на опоре, возвещая о том, что от пункта назначения его отделяет несколько небольших пригородов и меньшая часть долгого, пролетевшего в тишине как один миг пути. Чонгук переводит взгляд на навигатор и убеждается в том, что минует Дирфилд. Скоро он повернет в сторону Ботанического сада и вязкое, бесцветное пространство вокруг наконец-то начнет приобретать очертания, а его сердце - задрожит в особенном нетерпении. На прибрежной Лейк Шор унылый пейзаж меняется до неузнаваемости, а на горизонте из опустившегося клубящегося тумана вырастают привычные небоскребы. Дыхание никогда не закрывающего глаза большого города пробуждает его от воспоминаний как ото сна и одновременно с тем, как мегаполис приобретает форму, сознание также возвращается в реальность, отпуская последние мгновения в Фармвилле. Вскоре навигатор уводит его через узкие улочки в каменные джунгли Мичиган авеню, и уже через десять минут он останавливается перед высоким зданием в четырнадцать этажей. На месте. — Комната 804 на восьмом этаже с видом на Уобэш авеню, вот ваш ключ-карта, цифровой ключ также активен в приложении OpenKey. Для удобства можете воспользоваться виртуальным кошельком. Портье проводит вас в ваш номер, - чеканит миловидная девушка-ресепшионист, чья теплая улыбка кажется неуместной в строгом черно-белом убранстве фойе. — Добро пожаловать в отель Сильверсмит, мистер Чон. Молодой парнишка-портье в фирменной ливрее мигом оказывается рядом и подхватывает большую дорожную сумку, в которую Чонгук умудрился запихнуть ещё накануне отбытия из Милуоки классический костюм-тройку, рубашку, ботинки и выуженное из гардероба зимнее пальто, которое за три года после покупки надевал от силы пару раз. Пригодилось. — Я сам, - резким движением цепляет свой багаж и вымученно улыбается опешившему портье. — Лифт там? — Да… - лопочет парень, но быстро находится и жестом показывает влево. — Я вас провожу, мистер Чон. Через несколько минут он уже рассматривает из окна обещанную Уобэш авеню, по которой в несколько ровных верениц передвигаются словно игрушечные с высоты автомобили. До начала концерта остается пять с половиной часов, которые кажутся непреодолимыми. Жалеет о том, что не убедил себя покинуть Милуоки хотя бы парой часов позднее, но мог ли он в самом деле? Может ли сейчас собрать последние крохи своего терпения и дождаться вечера, не докучая тонной сообщений занятому генеральной репетицией Тэхену? Он бросает взгляд на дверь и лишний раз убеждается в том, что находится в скучном серо-бежевом номере совсем один, а портье не преминул захватить оставленные для него чаевые перед уходом, и вылавливает в кармане свободных спортивных штанов телефон. Разочарованно выдыхает, смахивая поток сообщений от Хосока и Одри, а также затерявшееся в общей куче официальное уведомление от хорошо знакомого ему электронного адреса. По вместившемуся в шторке превью письма Чонгук понимает, что это очередной отказ. Совет ветеринаров штата Висконсин подчеркнуто уважительным тоном извещает о том, что, к их большому сожалению и несмотря на почти шестнадцать тысяч предоставленных подписей, предприятие Alphavet не удостаивается лицензии ввиду отсутствия опыта управленческой деятельности и неясности профессиональных компетенций.  Веки опускаются сами собой, а сам он вымученно падает на вытянувшуюся вдоль стены узкую тахту. К понуро опущенной голове приливает кровь, наверняка заставляя подскочить и давление, а в горле стремительно собирается ком из смеси жгучей обиды и разочарования. На мгновение ему вовсе кажется, что и при великом желании он уже не наскребет крупиц воли на очередной раунд. В течение нескольких долгих минут он даже всерьез успевает поверить в то, что ему просто не суждено воплотить свою мечту в реальность. Чонгук устало переводит потерянный взгляд обратно на узкое окно и вспоминает о том, где находится. Все те же вереницы густо плетутся по широкой улице, несмотря на то, что, возможно, несколько минут назад он, Чонгук, получил сообщение, способное перечеркнуть все его будущее. Время не остановилось. Он поджимает губы в замешательстве, но очень скоро одна единственная мысль о том, что, опуская руки, он закупоривает себя в одном этом моменте и, подобно Совету, не дает себе даже единого шанса на победу, искрой воспламеняет все его существо. Он резво подскакивает с тахты и, смахнув со лба челку, непроизвольно сжимает руки в кулаки. Решительность, которую ласково поливал один определенный человек в течение предыдущих недель, расцветает пышным цветом посреди зимы в холодном Чикаго. А Чонгук уже не сомневается в том, что, пока дышит - будет бороться.                    ~JK                   12:26 p.m.                    Значит, мы выбьем лицензию через суд  Набирает единственное сообщение для Хосока, даже не вчитываясь в десятки полученных, испещренных самой изощренной бранью, а следом бросает телефон на кровать и ищет взглядом дорожную сумку, в которой наверняка уже изрядно помялся его костюм. В конце концов, он приехал в Чикаго за еще одной - самой большой - целью своей жизни и у него есть только один вечер для того, чтобы завоевать сердце Тэхена в подлинной, осязаемой действительности.  С каждым новым шагом в сторону театра Аудиториум происходящее все меньше напоминает реальность. Вызревшее нетерпение теперь подхватывает трепетом каждую клеточку тела, и, если бы Чонгук обратил внимание на себя самого хотя бы на мгновение, наверняка убедился бы в том, что мелко дрожит. Еще несколько шагов и массивные арочные двери в каменное здание остаются позади, а густая смесь из старого дерева, пыльных бархатных драпировок и морозной свежести, занесенной внутрь посетителями, заполняет легкие. Чонгук робко ступает в полумраке, разбавляемом золотом ламп, и не сразу вспоминает о гардеробе. Робко плывет за потоком гостей, озираясь вокруг расширенными то ли в восторге, то ли в страхе глазами. До ушей долетают обрывки фраз о представленных в программе композиторах, о слишком рано свалившихся на Чикаго снегопадах, о сказочной елке в Миллениум парке. Но все это пролетает мимо, а на передний план выходит собственное сердцебиение. Восемь лет. Почти три тысячи дней молчания, пустоты, намеренной и выстраданной. И всему этому суждено закончиться сегодня под живое звучание неоклассики. По ощущениям проходит не больше десяти минут, когда Чонгук, влекомый все той же разрозненной группой людей, проходит через тяжелые портьеры и его вмиг окутывает слепящее глаза золотое свечение. Взгляд мгновенно приковывает многоступенчатый купол, каждый ярус которого сияет мириадами золотых ламп. Чонгук почти незаметно улыбается, думая о том, что так наверняка выглядело бы ночное небо в звездопад, и, очевидно, слишком сильно увлекается любованием, потому что  — Прошу прощения, молодой человек, - его окликает пожилой мужчина с тростью, ведущий под руку свою супругу. — Не пропустите ли нас? Представление скоро начнется.  — Да, конечно, - для убедительности сопровождает несколькими глубокими кивками и нащупывает в кармане телефон, пытаясь вспомнить и свое место.  ~piano black 5:46 p.m.  я с ума схожу от мысли о том, что скоро увижу тебя                   ~JK                   5:49 p.m.                    Ты даже не представляешь, как сильно я ждал этого дня                   ~JK                   5:49 p.m.                    Я в десятом ряду, с краю третьего сектора Отправляет сообщение и, оглядев стремительно заполняющийся зал, с блестящими от волнения глазами бежит к своему блоку.  Вскоре пространство вокруг настигает кромешная темнота, оповещая о скором начале действия. Одинокий робкий софит прорезает мрак и останавливается на фигуре ведущего, что вырастает из самой тьмы лишь для того, чтобы поприветствовать всех присутствующих и пожелать хорошего вечера. То, что происходит далее, Чонгук запоминает не очень хорошо - мысли то и дело вьются вокруг одного единственного образа, который все не появляется на густо заставленной огромным оркестром сцене. Массивный черный рояль находится ближе всего к рампе, а уже за ним располагаются ряды скрипачей и виолончелисты. Музыканты сменяют друг друга, кое-где пробиваются и электрогитара с саксофоном, неизменным остается лишь оркестр и неумолимый, несговорчивый пульс одного ветеринара в красивом классическом костюме и приглаженными гелем волосами. Лощеный внешний вид, над которым он старался не менее полутора часов, его нисколько не выдает, но стоит только поднести ладонь к его груди - и риск получить ожог от разрывающего его грудную клетку неугомонного сердца возрастает стократно.  После знакомой Чонгуку мелодии из, кажется, Начала зал вновь погружается в натуральную тьму, а овации плавно стихают в безмолвие, в котором даже удается различить шаги на сцене. Когда свет от нескольких софитов расползается по сцене, Чонгук видит его - облаченного в простую белую рубашку с закатанными по треть рукавами и классические брюки, немного взлохмаченного, отрешенно кивающего оркестру по левую от него сторону. Чонгук замирает и не дышит, кажется, до тех пор, пока его безумный взгляд блуждает по фигуре Тэхена, первые касания к роялю которого приводят в благоговейный трепет весь зал легендарного театра.  Под пальцами Тэхена Примавера звучит как хрупкое пение самой весны, медленно забивающееся в каждый уголок великого зала. Чонгук жадно высматривает в полумраке его теряющийся в золотой дымке силуэт и невольно хватается за сердце - то ли ноющее от боли, то ли трепыхающееся в исступлении. Тэхен же излучает совершенное спокойствие - его голова опущена, глаза прикрыты, а кончики пальцев нежно тянут нить мелодии из массивного черного рояля. До слуха Чонгука долетают восторженные вздохи со всех сторон партера, когда вступает партия скрипки и десятки смычков единовременно касаются тонких струн. Музыка начинает пульсировать в повторяющемся мотиве, гипнотизируя, захлестывая и забирая последние крупицы воздуха весенним ветром, расправляющим гигантские крылья. Весна расцветает, обретая всю глубину своих красок, а мягкое, выдержанное, контрастирующее с пронзительным ревом скрипок фортепианное звучание становится ее неторопливым и неизменным фоном. Оркестр обрамляет нежность рояля, вышивая на величественной материи неповторимые узоры. Чонгук забывает дышать, а пальцы до боли впиваются в ткань брюк и наверняка оставляют ссадины на коже бедер. Финал оседает где-то в груди эхом светлой тоски по выцветшей, уходящей весне. Красиво затухает в ностальгии по поре первых чувств и первого цветения души. Первая любовь Чонгука уверенно завершает композицию на плавно погружающейся в темноту сцене и успевает бросить в зал единственный взгляд, прежде чем гаснет свет последнего софита - взгляд, направленный на десятый ряд третьей секции партера. Тот самый, который Чонгук успевает перехватить.  Наступившая тишина, должно быть, вскоре сменяется на очередную отдаленно знакомую Чонгуку композицию, но его сознание парализовано образом живого, настоящего Тэхена, который он упрямо отказывается отпускать. Глаза различают дуэт виолончелистов, приводящий в восторг людей вокруг него, но он отчаянно крутит в голове кадры предыдущего выступления и план проникновения за кулисы.  ~piano black 7:12 p.m.  жду тебя на выходе Слабое желание продемонстрировать хорошие манеры и дождаться конца выступления летит к черту, следует ему ухватиться взглядом за вспыхнувшее на экране телефона сообщение. Не проходит и секунды, как он уже мчится по проходу, наверняка собирая на себе недовольные и осуждающие взгляды. К черту, он все равно не видит ничего, кроме портьер, которые он с силой разводит в стороны, скользкой лестницы, на которой поскальзывается пару раз, потеряв равновесие на поворотах, милого старичка-гардеробщика, с неподдельным беспокойством интересующегося о том, хорошо ли он себя чувствует, и массивные, уже такие знакомые арочные двери. В одной из них он видит его.  Тэхен стоит к нему в профиль и как-то вымученно улыбается. Его пальто распахнуто, а ворот рубашки расстегнут на несколько пуговиц. Мелкие снежинки оседают на его голой шее и моментально тают, а Чонгук не соврет, если скажет, что хотел бы так же. Ноги сами несут его ближе и он не осознает, как сокращает между ними расстояние до минимума - так, чтобы было видно каждую из горячо любимых родинок на когда-то горячо любимом лице.  Как он красив. Чонгук инстинктивно подносит ладонь к его успевшей замерзнуть в вечернем чикагском морозе щеке и невесомо касается, словно боится, что Тэхен исчезнет, растворится в монотонно падающем снегу, а сам он проснется от долгого, сладкого, полюбившегося сна.   — Я обниму тебя? - Тэхен выдерживает зачарованный, маниакальный взгляд Чонгука и неожиданно тянется к бортам его пальто, проникая под толстую ткань и грубо касаясь холодными пальцами туловища. — Ты такой красивый… Тело отзывается первее окончательно плененного разума. Чонгук одним движением обхватывает его за туловище, ощущая тепло чужой кожи сквозь тонкую ткань рубашки, и прижимает к себе дрожащего Тэхена что есть сил. Он наверняка успел уже жутко продрогнуть и его следует поругать за то, что в мороз не удосужился защитить шею, но… как же она вкусно пахнет. Чонгук делает глубокий вдох, собирая его аромат с горячей кожи, что, мешаясь с ледяным чикагским воздухом, наполняет собой легкие доверху.  — Ты замерзнешь, - хрипло давит из себя, слегка отстранившись, и вовремя вспоминает про кашемировый шарф, что впопыхах не успел на себя надеть. Пока руки на ощупь укутывают чужую шею в мягкую ткань, его глаза остаются прикованными к прекрасному смуглому лицу, в котором он все еще различает черты маленького Тэхена, теперь уже совершенные и отточенные годами. Забавно, сейчас он кажется даже выше его самого. — Я… У меня был джемпер, но я так торопился к тебе, - признается Тэхен, срываясь на нервный смех, и отвечает таким же безумным, блестящим взглядом. — Я собирался спросить тебя… Помнишь, как в тот раз на фестивале? В первый раз. Когда ты спросил меня, один ли я там… Я хотел сделать так же. Но растерялся, когда увидел тебя. — Давай сейчас, я подыграю.  — Да? Тогда… могу я надеяться, что ты здесь один? — Не можешь, потому что я с тобой… и только для тебя, - признается Чонгук вполголоса совершенно искренне, наблюдая, как щеки Тэхена стремительно алеют то ли от мороза, то ли от услышанного. — Мне не хватит красноречия, чтобы выразить все, что я сейчас чувствую, Тэхен... Ты был просто невероятен, - его ладони скользят вниз по шероховатой ткани пальто и обхватывают тонкие пальцы Тэхена, уже заледенелые. — Спасибо... - опускает на мгновение голову, пряча нарастающее смущение, но полный восхищения взгляд неизменно возвращается к Чонгуку. — Что дальше? — Я подготовился. Ты пойдешь со мной? Слабая улыбка застывает на чужом лице на мгновение, после чего Тэхен беспорядочно кивает головой и сжимает руки Чонгука в своих.  — Конечно, - бормочет, жадно рассматривая лицо напротив. — Пошли… Вообще-то я сам собирался…  — Вот и славно, - прерывает Чонгук на полуслове и тащит его за руку в сторону Южной Мичиган авеню, любуясь тем, как на слегка взъерошенных темных прядях оседают неторопливые снежинки. Они идут по мерцающей огнями вечерней улице, не размыкая рук. Ночной Чикаго уже дышит праздником - первые этажи каменных фасадов украшены горящими золотом гирляндами, венками с веточками остролиста и колоколами. Чонгуку так много хочется ему сказать, в еще большем - ему просто необходимо признаться, но каждый новый шаг приближает место их сегодняшнего свидания - совершенно отличное от тех, к которым они успели когда-то привыкнуть. И ему кажется, что стильное и тихое пространство ресторана Cindy’s на крыше двенадцатиэтажного здания с роскошным видом на Миллениум парк лучше подойдет для их первого серьезного разговора после многолетней разлуки. Тэхен, видимо, считает так же, потому не издает ни слова и лишь мечтательно рассматривает потоки автомобилей, периодически вспоминая про ладонь Чонгука в своей и сжимая ее. — Мы на месте, - сообщает Чонгук, уводя Тэхена за собой в темную дверь, когда взгляд хватается за нужную гравировку. — Я даже думать боюсь о том, сколько тебе это стоило, - изумленно произносит Тэхен, оглядывая прозрачный купол вместо крыши, тонкий слой снега на котором частично скрывает ночное небо. По правую от него сторону располагается застекленный выход на веранду - пустующую в зимнее время, но все еще доступную для самых личных и важных разговоров с бокалом вина в голых объятиях ночи. — Мне кажется, мы многое упустили за столько лет… - истомившиеся чувства Чонгука просят выхода, а душа - объяснения и катарсиса. — И я думаю, что отныне все наши свидания должны быть именно такими, ты согласен? Чонгук чувствует на себе пронизывающий взгляд, пока разливает по бокалам вино, а затем Тэхен тянет к нему руку через круглый столик. — Я бы и бургеров поел с тобой где-нибудь в парке… Ты назвал это свиданием? — Да, я… я бы хотел, чтобы это было именно свиданием, - большой палец ласково поглаживает мягкую кожу чужой руки, пока Чонгук упрямо пытается бороться с волнением. — А ты? — Я тоже... - умолкает, и Чонгуку отчего-то кажется, что на полуслове. Наверняка у него накопилось много вопросов. Тем временем к их небольшому столику приближается официант и непринужденно желает приятного вечера, пока расставляет гребешки и салат, ризотто с грибами и закуски. — Приятного аппетита… - завороженно мямлит Чонгук, наблюдая за тем, как Тэхен жадно приступает к гребешкам. Очаровательный и наверняка до смерти уставший за несколько дней репетиций. — Да, прости, тебе тоже, - улыбается тот в ответ, ничуть не стесняясь своего аппетита. — Я жутко голодный. Около получаса спустя они расправляются с ужином, а на Чикаго уже надвигается ранняя ночь, когда они перемещаются на веранду с еще одной бутылкой вина и заботливо выданными персоналом пледами. Перед ними раскидывается сверкающий ночной Чикаго: целый ряд небоскребов, что, горящие изнутри золотым словно по швам, напоминают огромные угольки, Южная Мэдисон авеню, на которой медленно ползут красные пятна автомобилей и, конечно, Миллениум парк, где уже должна стоять украшенная к Рождеству елка. — Я так много хочу тебе сказать, - тихо начинает Чонгук, прерывая образовавшуюся между ними комфортную тишину. Тэхен вдруг копошится, пытаясь развернуться в его руках, и в итоге они оказываются лицом к лицу. — Я честно-честно не виню тебя, я же уже говорил об этом, да? - предвосхищает разговор, которого оказывается невозможным избежать. Его взгляд беспокойно скользит по лицу Чонгука, а губы подрагивают то ли от холода, то ли от переполняющего их обоих волнения. — Но… на самом деле мне просто хочется знать… Это уже ни на что не повлияет, просто… — Я понимаю. — Почему ты тогда уехал? Наверное, семнадцатилетний Чонгук посчитал бы благородством оставить ошибку ближнего лишь на своей памяти. Едва ли он вообще распознал бы в ошибке ошибку - трусливый конформизм и отчаянную попытку социально мимикрировать под изначально предубежденное общество. Юный, неопытный, впервые водрузивший на нежное неподготовленное сердце бремя сильных чувств Чонгук решил бы, что самолично вершить судьбы или позволять это делать кому-то - даже самому близкому, даже родителю - не иначе, как правильно или хотя бы допустимо. Но повзрослевший Чонгук, которому провидение по какой-то причине сделало самый большой подарок и вернуло по глупости утерянное, хочет только одного. — Я хочу, чтобы ты знал правду… - вторит ранее промелькнувшей в голове мысли и смахивает с пушистых прядей осевшие снежинки. — Тогда… я все видел. Все, что с тобой сделал отец, - былая уверенность тает подобно снегу, соприкоснувшемуся с горячей яростью в изменившемся взгляде Тэхена. — И я как трус поначалу сбежал и ты имеешь полное право меня ненавидеть, но я вернулся… почти сразу. Я вернулся и говорил с твоим отцом, я… Он убедил меня в том, что я испорчу тебе жизнь со своими чувствами… что в конечном счете пострадает твое будущее. И я хочу, чтобы ты знал, что при всем этом вина за эту ошибку лежит на мне одном. Он правда хотел для тебя лучшего. — Ты оправдываешь его? - от ледяного тона становится ощутимо холодно под падающим снегом, но дело не в погоде. — Я пытаюсь его понять… - обессиленно шепчет Чонгук, чувствуя, как их хрупкий контакт оказывается под угрозой. — Я ненавидел его, Тэхен, но… я не могу его не жалеть. Он человек системы, для которой он изначально бракованный. Тогда я даже ударил его, представляешь? Я думаю, что сломал ему нос в ту ночь. А он не защищался… Только говорил о том, что таким как мы нельзя давать лишних поводов для ненависти. Глубокая печаль трогает прекрасное лицо напротив, а от взгляда Чонгука даже в темноте не укрываются заблестевшие в уголках глаз слезы. Тэхен долго молчит. — Я-то думал все эти годы, что была причина… Но ты не будешь моим первым… просто из-за него, по его прихоти, - резко вскидывает голову и смотрит сокрушенно. — Оправдывай дальше. — Это… больно. — А я наверняка не буду первым у тебя, - не спрашивает. Хватает полупустую бутылку вина, которая секунду спустя крошится на мелкие осколки на выложенном камнем полу. Запоздавший звон сотрясает пространство уже следом. — Тихо… шш… подожди, - Чонгуку удается заковать его в крепком объятии и потушить на корню сопротивление. — Не имеет значения ничего, кроме этого момента… - заверяет вполголоса в самое ухо. — Важно только то, что мы сейчас с тобой здесь в Чикаго и у нас вся жизнь впереди… если ты только захочешь быть со мной. Хотя едва ли у тебя получится теперь от меня отвязаться. Я буду тебя преследовать, пока ты не сдашься мне. Не дам тебе покоя до конца твоих дней. — Поклянись, - требует на полном серьезе, обхватывая шею Чонгука сзади. — Клянусь, - звучит следом без промедления. — Ты моя первая любовь, как тебе такое? В ответ на признание он… не дышит. Его тело цепенеет в руках Чонгука, а когда тот перехватывает его застывший где-то в пространстве взгляд, видит в нем не что иное, как потрясение. — Это… это ты от меня теперь не отвяжешься. Обещает. Не иначе. — Ты не замерз? Мы можем прямо сейчас свернуть в сторону Уобэш авеню, до моего отеля несколько минут, - с недоверием оглядывает Чонгук ежащегося по правую от него сторону Тэхена, когда они приближаются ко входу в заснеженный Миллениум парк. — Нет, я в порядке, - отмахивается тот и замирает, стоит только огромной, мерцающей огоньками самых разных цветов елке величественно предстать перед ними. — Какая красивая! — Стой там, - просит Чонгук, доставая телефон, и делает пару шагов назад. Сориентировался. — Ты затмеваешь, - роняет непринужденно после того, как делает пару снимков. — А вместе? День, в который судьба велела им воссоединиться, и правда хочется запечатлеть. Чонгук переключает камеру и делает несколько селфи на фоне главной чикагской елки. В парке тем временем особенно людно к десяти вечера, несмотря на погоду: тут и там степенно прогуливаются парочки, играют в снегу шумные группы друзей и видно даже одиноких пожилых людей, вероятно, перед сном вылезших подышать свежим зимним воздухом. — Погуляем? - тащит Чонгука вглубь по аллее Тэхен, второй рукой кутаясь основательно в шарф. — Я не привык любить такую погоду, если честно… Но очень хочу научиться, все эти люди выглядят такими счастливыми. — Это нормально, если тебе доставляет радость другое, - улыбается в ответ Чонгук, наблюдая за тем, как Тэхен покрасневшими пальцами лепит довольно внушительный снежок. — Мне уворачиваться? — Нет, стой на месте… - через несколько секунд старательного прицеливания мокрый комок снега прилетает прямо в область сердца тихо смеющегося Чонгука. — Наверное, ты прав, но… я хочу полюбить север, понимаешь? Вообще-то Чонгук не особо силен в подтекстах и намеках. Но, видимо, Тэхен говорит на языке и его желаний тоже, потому что — Я уверен, что север тебя тоже полюбит и раскроет тебе свои объятия. — Правда? - услышав желаемое, тот вмиг забывает о затеянной игре в снежки и медленно сокращает между ними дистанцию. — Раскроет объятия? — Иди ко мне, - притягивает его за лацкан ближе к себе и прижимает. — Север будет счастливее всех, если ты останешься. — Там, рядом с театром… ты заметил большую синюю высотку? - вдруг тихо начинает Тэхен, опаляя шею Чонгука горячим дыханием. — Это университет Рузвельта, но сойдет и за консерваторию. — Видел его на карте, - вспоминает тот почти сразу и моментально угадывает ход чужих мыслей. — Хочешь там учиться? — Да, возможно… Но это потом, а пока что… - громко выдыхает, прежде чем продолжить. — Мне предложили сотрудничество на следующий год. Оркестр, с которым я играл. Им нужен пианист на постоянной основе для музыкального сезона. А заманили еще, представляешь, джазовыми вечерами со свободной программой… А еще я совсем-совсем не хочу обратно в Ричмонд. — От Милуоки до Чикаго всего пара часов, но… - Чонгук ненадолго замолкает, что-то обдумывая. — Но, несмотря на все наши провалы, я все же могу добиться успеха с первой точкой, а затем передать ее Хоби. И в таком случае переместиться сюда, в Чикаго… Амбициозно, правда? — Очень, - не сдерживает улыбки Тэхен. — Но я буду нужен здесь только пару-тройку дней в неделю… По крайней мере, пока не поступлю в университет. — Тогда… я заберу тебя с собой в Милуоки, - вполголоса обещает, приблизив к нему лицо критически близко и бесстыдно выпрашивая поцелуй. Но вместо ответа Тэхен неожиданно толкает его в ближайший сугроб и наваливается следом, а затем седлает, пользуясь тем, что никого поблизости не оказывается. Все толпятся у елки. — Я знаю, о чем ты думаешь, - пытается прочесть чужие мысли после того, как они молча таращатся друг на друга, думая каждый о своем. Об одном. — О чем же? - Чонгук приподнимается на локтях и пронизывает испытующим взглядом. — О том, что твой отель всего в нескольких минутах? И правда же. В подтверждение Чонгук шумно выдыхает носом и впивается пальцами в чужое бедро. — А ты? О чем думал ты? — Я? Я думал о том же. — Тогда идем? - выпрямляется и, мельком проведя языком по нижней губе, вновь сокращает расстояние до минимума в пару сантиметров. — Идем, - подскакивает вдруг Тэхен и, схватив Чонгука за руку, тянет за собой.

🎶 artemas - test drive

Вскоре гул дышащего зимой города, смех случайных прохожих и пронизывающий до костей мороз остаются за стенами отеля Сильверсмит. Коридор восьмого этажа удачно пустует и двоим влюбленным, вывалившимся из лифта, по счастливому стечению обстоятельств по пути до номера не встречается никто. Пути, который они, растворившись в долгожданном поцелуе, с трудом преодолевают, прибиваясь по очереди к каждой стене. В памяти не фиксируется то, как они по итогу попадают в комнату, в которой все еще витает призрачный шлейф парфюма Чонгука, но стоит только двери закрыться за их спинами, как Тэхен оказывается прижат к стене. Темное пространство, разбавляемое лишь залетающим с улицы свечением, наполняется прерывистым дыханием и звуками мокрых, глубоких поцелуев. — Вот и все, - выдыхает в чужой приоткрытый рот Чонгук, параллельно стягивая с плеч Тэхена пальто в полумраке. — Я так боюсь… - на ощупь включает свет и распадается на части от вида взъерошенного, поплывшего Тэхена, который проходится широкими ладонями по всему его туловищу и одним движением скидывает пальто и с него самого. — Я боюсь отпугнуть тебя своими чувствами, потому что… - задыхается, — потому что я чувствую очень много, Тэхен… Но я не должен давить и… — Замолкни… — Мое тело изголодалось по тебе, - попытка убедить самого себя не торопиться с треском проваливается и в противовес сказанному ранее он оставляет мокрые следы на тонкой смуглой шее, с шумом втягивая в себя чужой запах. — Черт, ты так вкусно пахнешь… Я не смогу остановиться, не смогу… — Блять, Чонгук, будь так добр… - раздраженно выпаливает Тэхен, резкими движениями расстегивая чужой ремень и совершенно случайно задевая пах. — Вот так, да… - бесстыдно трется об уже твердый член Чонгука, запрокинув голову, а секунды спустя впивается пальцами в ягодицы и смачно шлепает следом. — Играешься? - длинные пальцы ложатся на шею Тэхена, совсем слегка придавливая, а через мгновение Чонгук, ведомый лишь каким-то диким, непреодолимым вожделением, проходит языком по чужим приоткрытым губам. — Я тебя съем. Огонь охватывает все его тело, кожа покрывается полчищами мурашек, а под тканью брюк болезненно тянет настолько, что он не сдерживается и шипит, когда Тэхен в очередной раз искусительно притирается к нему. Чонгук хватает его стройное тело в охапку и заталкивает в ванную, приоткрытая дверь которой моментально рождает в его голове картинки с совершенно мокрым Тэхеном под струями тропического душа, из уст которого он ритмично выбивает сладкие, низкие стоны. Насквозь промокшее белье падает на светлый мрамор уже тогда, когда они оказываются за стеклянными дверями душевой капсулы. — Ммм… черт, Чонгук, - тянет прижатый к холодной стене Тэхен. Его живот произвольно втягивается, когда Чонгук отрывается от твердых сосков и прижимается своей щекой к его, параллельно проводя ладонью по истекающему естественной смазкой члену. — Я дрочил на тебя сорок семь раз за прошлый месяц, - сбивчиво шепчет в самое ухо, заставляя Тэхена вздрагивать от колкой щекотки. — Представлял, как сделаю вот так… - одновременно касается ануса пальцами другой руки, осторожно надавливая и массируя. — Бес-стыдник… - надрывно хрипит Тэхен, запуская длинные пальцы в кудри Чонгука и сжимая влажные пряди. — Повернись, - ему велят вполголоса и, стоит Тэхену опереться ладонями о мраморную стену, как Чонгук берет с прозрачной полочки смазку (ту самую, которую использовал чуть ранее, когда дрочил в сорок седьмой раз), мягко раздвигает его ягодицы, а затем касается горячим языком самой его уязвимости - жадно, чувственно и заставляя Тэхена голодно хватать ртом воздух. В запотевшей капсуле становится невозможно дышать, а тело окончательно выходит из-под контроля. Последние крупицы рассудка ускользают сквозь пальцы вместе с тем, как он стимулирует его изнутри и чувствует жар, переполняющий его тело. Чонгук одержимо смотрит на то, как Тэхен насаживается сам и, стоит ему различить в шуме падающей воды его слабые стоны и учащенное дыхание, как он вскакивает с колен и начинает дразняще водить головкой по входу. — Мой… - оседает мурашками на мокрой шее Тэхена, когда он впервые толкается. — Всегда был моим, блять… - прикусывает нижнюю губу, не справляясь с ощущениями. Его правая рука поднимается по туловищу Тэхена прямо к шее и сжимает ее, когда он начинает ритмично скользить внутрь. В уши вбиваются греховные звуки касания мокрой кожи о кожу, а глубоко внутри поднимается горячая сокрушительная волна, в которой собирается тоска по всему тому, чему никогда не было суждено случиться - их первым неловким касаниям там, первой боли, первой бессонной ночи. Их история имеет только «сейчас», и это «сейчас» оказывается неспособно вместить силу вызревшей, озверевшей первой любви, жажду которой однажды не утолили. — В-вот так… - сипло выдыхает Тэхен, в исступлении роняя голову на плечо позади него. Его натянутое тело подрагивает в предоргазменном томлении, а севший голос срывается в монотонные завывания. Чонгук перехватывает его туловище правой рукой и прижимает к себе сильнее, а левой продолжает надрачивать в темп нетерпеливым, резким толчкам, пока тело в его руках не пробивает дрожь, а кулак заливает густая, горячая сперма. Не давая времени опомниться, он продолжает вбиваться в обмякающее нутро Тэхена, а вскоре высоко и прерывисто стонет, когда и его самого пронзает электрическим разрядом наслаждение.