Дураки и дороги

Апартаменты Птачека располагались в элитной части кампуса. На этой территории Индржих еще не бывал, но отметил, что здесь было просторно, в отличие от территории общежития. Когда они добрались до места, Ян достал ключи и протянул их Индро, едва удерживаясь на ногах. Он выглядел утомлённым и подавленным, Индржих едва сдерживался от того, чтобы не стиснуть это несчастное существо в своих крепких объятиях, подарив обещание, что всё будет хорошо. Вместо этого, он толкнул дверь, пропуская Яна вперёд. Войдя внутрь, Птачек, чуть пошатываясь, устремился в сторону уборной. Что-то подсказывало Индро, что сейчас лучше не уходить и дождаться, пока друг доберётся до постели, забывшись глубоким сном. Он сел на барный стул и огляделся: то тут, то там, обнаруживались следы жизни Яна в этом доме. Забытая пачка чипсов на столешнице, кружка со следами кофе на барной стойке, пакеты с чистой одеждой из химчистки у двери и перекинутая через спинку дивана, разделявшего небольшую кухню от гостиной, футболка-поло красно-бордового цвета. Вероятно, в последний момент перед выходом владелец передумал её надевать и сменил на что-то более подходящее случаю. Она даже пахла смесью запаха тела Птачека и его одеколона. Стоит ли говорить, что Индржих, заприметивший вещицу, тут же сгрёб её и вдохнул аромат, волнующий до боли в груди. Через минуту из ванной раздался протяжный стон, а затем и звук выворачиваемого желудка. Волнующий трепет сменился жалом беспокойства. — Ян? Ты в порядке? Помощь нужна? — Ох, Индро-о-о, эти бабы меня убивают, — слабо произнёс Птачек. Тут же последовал еще один неприятный звук. — Я захожу. Птачек сидел в обнимку с унитазом, а от аромата перегара, смешанного с рвотой, уже желудок Индро просился избавиться от остатков ужина. На побледневшем лице Яна выступили капельки пота, а влажные пряди лезли в глаза. Индржих встал на колени, обняв безвольное тело, переложил его вес на своё плечо, закрыл крышку унитаза и нажал на спуск. — Ты как? — спросил он, с улыбкой убирая прилипшие волосы с его лица. Ответ не заставил себя ждать: друга вывернуло ещё раз, благо Индро успел молниеносно открыть крышку и даже придержать волосы. Опыт первых попоек с Сэмом, когда им было по шестнадцать, не прошёл даром. Когда Птачек закончил, его лицо искривилось, и голова безвольно повисла прямо в руках Индро, будто шея сдалась, не в силах больше выдерживать бремя этого беспокойного мозга. — Тебе надо просто поспать, — с той же тёплой улыбкой произнес Индро, обтирая ему лицо влажным полотенцем. — Идти можешь? — Птачек лишь икнул и посмотрел на него умоляющим взглядом сквозь полуопущенные ресницы. Ян, насколько позволяло положение, свернулся калачиком в руках Индро и даже задремал. С трудом найдя спальню, пыхтя и напрягая уставшие мышцы, Индржих, со всей присущей ему осторожностью, положил Птачека на подушки. Сняв с него футболку и ботинки, укрыл одеялом, подоткнув его с двух сторон. Что-то неразборчиво пробормотав во сне, Ян повернулся набок. Сам Индржих прилёг с другой стороны кровати с краю просто потому, что не нашел ни стула, ни кресла. В наступившей тишине он долго вслушивался в ставшее ровным дыхание Птачека. Комнату окутывал лёгкий запах свежей рвоты, смешанный с ароматом выпитого обоими алкоголя. В голове прокручивались события прошедшего дня: от улыбок, смеха и тёплых касаний, до супа на любимой футболке, видео в интернете, перекрёстка… Забываясь беспокойным сном, Индржих вспомнил и отцовские часы, которые нашли его через столько лет. Он не знал как, но решил, что заполучит часы обратно. Возможно, Птачек сможет помочь. Обрывки воспоминаний, резкая физическая боль от ощущения пронзившей его арматуры, боль утраты, одиночество в больнице: все эти образы и чувства нахлынули, как волна, поднявшаяся по воле стихии и поглощающая всё на своем пути. Казалось, что дышать невозможно, грудь разрывало от ощущения крика, который никак не выходил наружу. Беспомощный, бессильный, он всхлипывал, но острый ком в горле мешал даже таким жалким попытками освободиться. Он стоял на перекрестке: Рендж Ровер нёсся прямо на него, но вдруг перед ним всплыл образ улыбающегося Яна, стоявшего к машине спиной. Индро хотел закричать, оттолкнуть, предупредить, но не мог даже рта раскрыть. Знакомый визг шин; удар, выбивший из лёгких весь воздух; осколки, заполонившие всё пространство и повисшие в воздухе, как пыль. Птачек, окровавленный, бездыханный; Индро, склонившийся над ним. Смутные силуэты родителей со смазанными лицами; окровавленное и в то же время натянуто улыбающееся лицо Яна, державшего руку Йитки с округлившимся животом и непроницаемым восковым лицом. Картинка вновь сменилась, и вот он, запертый в машине, пригвождённый к сидению светящейся золотом стрелой, торчащей прямо из сердца. Часы на руке отца, всё ещё сжимавшей руль даже в момент смерти, поблёскивали на солнце, пока машину заполняла вода. Она уже была на уровне губ, вот уже проникла в лёгкие, ставшие свинцовыми, и только гул в голове не давал отключиться. Внезапно и он отступил, как если бы в театре раздвинулся занавес и на сцену вышел главный актёр, освещаемый единственным прожектором в темноте зала. Голос, звавший из завесы ужаса. Голос родной, беспокоящийся; мягкость прикосновения, ставшая решительнее и жёстче. Голос звал настойчиво. Индржих силился ответить, но грудь, налитая свинцом и горло сжатое в тиски, не давали издать ни единого звука. Перед глазами стояла непроглядная тьма и только голос, в котором уже слышалось отчаяние, неприкрытая мольба, заставлял сознание сомневаться в реальности происходящего. Тепло коснулось лица: с одной стороны, потом с другой. Он попытался поднять руку, прикоснуться в ответ — хоть чем-то дать понять, что он здесь и чувствует. — …ышишь? Проснись, господибоже! Проснись или я врежу тебе, я клянусь! Индро с трудом разлепил глаза, грудь вздымалась тяжело, будто на ней стояла наковальня. Запах перегара, смешанный с потом и нотками рвоты ударил в нос, отчего возвращение в реальность наступило быстрее. Он сфокусировал взгляд на лице, находящемся так близко от его собственного, что сразу невозможно было понять, что именно он видит. Но найдя взглядом распахнутые ужасом глаза, Индро решил на них и остановиться. — Хвала небесам, Индро! Ты до чёртиков меня напугал! Тебе приснился кошмар, я уже думал, что придётся тебя водой окатить. — Не надо, Ян, я в порядке, — всхлипнул он и, наконец, понял, почему дышать так тяжело: Птачек, не зная как помочь, забрался на него сверху, придавив своим телом. Он обнимал его будто скукожившийся паук-инвалид, у которого осталось всего четыре лапы, зато крепкие. Только Индро подумал, что опасность миновала, как в голове снова стали проноситься непрошенные образы ещё не до конца ушедшего сна. Горячие слёзы потекли сами собой, а грудь, которой и до этого не особо хватало воздуха, сжалась в спазме. В поисках защиты от вновь одолевшего его морока, Индржих повалился набок и прижал Яна к себе. Крепко-крепко. Он уткнулся носом ему в шею, в место за ухом, и, наконец, вздохнул полной грудью. Там было уютно — там, рядом с Яном, он чувствовал себя в безопасности, под защитой от всех тягот и невзгод, что терзали его глупое сердце. Птачек обвил руками его шею и лёг щекой на правое ухо Индро, вжавшись всем телом ещё сильнее, как будто друг мог исчезнуть. — Мои родители погибли, — прохрипел Индржих, голос пропал. Ян вжался в него ещё сильнее: — Я знаю, Хэл, я знаю. Индро откашлялся: — Они погибли в аварии прямо у меня на глазах. — Индро затрясся всем телом. — Я был с ними в машине, но не мог и пошевелиться. Ян медленно отстранился, уперев руки ему в грудь. Его глаза были широко распахнуты, а зрачки сузились до размера зернышка: — Ты никогда не говорил, — произнес он, почти не дыша. Индро горько усмехнулся: —  Я, знаешь ли, не привык делиться своими..., — он замялся, потупив взгляд. Почувствовав, как бешено бьется сердце под ладонями Яна, продолжил, — ну, знаешь…изъянами. Он прикоснулся к лицу Птачека двумя руками так осторожно, словно боялся, что его слова могут испугать его, и эта маленькая свободолюбивая птичка выпорхнет из-под груза тяжелых эмоций и улетит навсегда. — Я не смог их спасти… не смог даже помочь. В глазах Яна выступили слёзы, он попытался их сморгнуть, мягко отстранил руку Индржиха от своей щеки и поцеловал ладонь, прижав ее обратно: — Почему сейчас ты вспомнил? Что изменилось? — тихо спросил он, глядя в синеву заплаканных глаз. — Ты. — Что я? — Ян опешил, но понимание уже вырисовывалось на его лице. — Ты все ещё… все ещё переживаешь тот день, когда меня сбил Гинек? — Индро коротко кивнул, и из глаз полились слёзы. Птачек обнял ещё крепче, обхватив ногами. Индржих сжался в комок боли и дрожал всем телом, всхлипывая. — Боже, Хэл, да как ты… столько времени уже прошло!  —  Ян бережно положил руку ему на щёку, повернув лицо, которое Индро пытался спрятать в подушку, к себе. — Со мной всё хорошо! Я здесь, я рядом, я живой! — Птачек предпринял последнюю попытку достучаться с помощью слов, но когда она не сработала, прильнул своими губами к его, чтобы хоть так показать реальную картину его мира. — Живой.. всхлипнул Индро в поцелуй, пытаясь успокоиться, но душа рвалась на кусочки: застарелая рана от потери родителей и осознание того, что в какой-то момент он мог не успеть и потерять весь свой мир ещё раз, сводила с ума. Из груди Индро вырвался протяжный вой: он сжался ещё сильнее, обхватив колени руками и прижав к ним лоб. Слёзы градом катились по его щекам. У Птачека перехватило дыхание. Сердце, и так метавшееся в груди в приступе паники, стало биться с аномальной скоростью. Он вскочил на ноги и убежал в темноту прихожей. Через мгновение он вернулся, обхватил Индро двумя руками и стащил с кровати на пол. Он забрался на него сверху, надел ему на голову наушники и запустил плейлист. Затем крепко обнял и положил его голову себе на плечо. Гладил его по спине, другой рукой придерживая подрагивающую в рыданиях голову. Так они просидели чуть больше получаса. Ян покачивался вместе с Индро в ритм музыки, будто убаюкивая, периодически прижимаясь губами к пульсу, виску и уху: — Я обещаю тебе, что буду водить осторожно. Я больше не заставлю тебя волноваться… Хотя бы по этому поводу. Я обещаю тебе, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы этого не повторилось, — шептал Птачек, повторяя слова, как мантру. — Сейчас важно, что я здесь, я с тобой, мы оба живы и можем продолжать жить дальше. Слышал ли Индржих то, что говорил ему Ян — так и осталось загадкой. Но что было совершенно ясно —  он точно понял, что тот пытался ему сказать. То, как он сидел на нём, даря ощущение защиты, как обнимал и убаюкивал, как не пытался сбежать, испугавшись такого бурного проявления чувств, прорвавших защитную плотину, которую Индро, слой за слоем, выстраивал долгие месяцы. Все эти действия говорили гораздо красноречивее любых слов. В какой-то момент Индржих обмяк в объятиях Яна. Ноги самого Птачека безбожно затекли, грозясь никогда больше не разогнуться. Он аккуратно сполз с друга, придерживая его за плечи. Стянув с кровати обе подушки и одеяло, устроил Индро на полу, а сам подлез под его медвежью руку, уткнувшись носом ему в грудь. Под мирное посапывание Индро, Ян, вдыхая терпкий аромат кожи, сам провалился в глубокий сон без сновидений, как тогда, в больнице.

***

— Прости, ты не должен был этого видеть, — сказал Индржих на следующее утро. Он уже долго лежал без сна, любуясь подрагивающими веками и полуоткрытыми губами Яна. — О чём ты? — Птачек от души потянулся и уставился в потолок, смаргивая сон. — О том, что вчера я разрыдался, как дитя малое. Я должен был сдержаться. А вместо спокойного сна тебе пришлось со мной возиться, хотя ты и сам себя нехорошо чувствовал. Ян посмотрел на него так, будто впервые видел. — Ты несешь чепуху. У тебя был кошмар, Индро. Эти сволочи могут здорово осложнить жизнь, уж поверь мне, я знаю. И ты не можешь это контролировать, так что хватит винить себя, а сон я доберу на какой-нибудь паре. — Он широко ухмыльнулся, потирая глаза, — что, в первый раз что ли? В мире ничего не поменялось, но невидимая стена различия положений, воспитания и окружения, выросшая между ними с самого первого дня знакомства, определенно дала самую глубокую и разрушающую трещину.