Дураки и дороги

Утром Индро проснулся не в самом благостном расположении духа. Ночь была восхитительна, и, казалось бы, ощущая тепло прижатого тела Яна к собственному, слыша его размеренное похрапывание и чувствуя спокойное биение пережившего множества эмоций сердца, он должен был и сам быть спокойным и расслабленным, купаясь в этой неге утра. Но Индржих был голоден. А он ненавидел быть голодным: неприятное ощущение в районе живота и мрачное настроение не сулили ничего хорошего любому, кто рискнул бы приблизиться, когда он пребывал в таком состоянии. Справедливо рассудив, что будет лучше, если он добудет еду, Индро вылез из-под одеяла и побрёл на кухню как был — нагим. Ожидаемо не найдя ничего, он задумчиво поскреб подбородок, а в животе требовательно заурчало. — Что ты там рассчитываешь найти? Возвращайся в кровать. — Послышался удивлённый и одновременно требовательный возглас из спальни. Индро послушно вернулся на прежнее место, и Ян тут же закинул на него все свои правые конечности, заявляя о своём праве на собственность. Тихонько ткнулся носом в ухо, будто ещё свыкаясь с мыслью о том, что вот так открыто, не таясь, может теперь выражать свои чувства. — О чём думаешь? — спросил он, любуясь взъерошенными волосами и вдыхая запах тела Индро. — О том, как бы раздобыть еду. — Как насчёт белкового коктейля с утра пораньше? — Птачек хищно улыбнулся, поворачивая лицо Индро, чтобы поцеловать его в губы. — Извращенец ненасытный, — мрачно пробурчал он, отвечая на поцелуй. — Ну, ты сам виноват: всю ночь шептал мне всякие милости, — Ян картинно насупился, но улыбки скрыть не смог, — тут любой не устоит. Индржих всё-таки улыбнулся, когда Птачек устроился у него под правым боком, и занялся перебиранием мягких волосков на его груди. Но почувствовав запах перегара, исходящий от друга, — мигом напрягся. Картинки предыдущей ночи пролетали перед глазами: Ян всё это время был очень пьян, расстроен, переживая так, что слёзы лились бесконечным потоком, перемешиваясь с острой потребностью в утешении, ласки и защите. То, что произошло потом, было прекрасно, и Индро бы не поверил, если бы пару дней назад ему сказали, что он когда-нибудь проснётся с Яном Птачеком в одной постели, после столь волнующей ночи. Но всё же, на душе было неспокойно. Словно почувствовав остроту душевных мук друга, Ян поднял голову и спросил: — Что тебя тревожит? Индржих шумно выдохнул: — Переживаю, что ты нетрезвым был, когда мы… ну, знаешь, — смущенно пробормотал он, заливаясь краской, — думаю, решился бы ты на такое, если бы был в другом состоянии? Всё еще не выпуская из пальцев мягких волос, Ян выслушал эти слова, прижал ладонь к груди Индро, в которой отчётливо слышалось учащённое сердцебиение. Немного помолчав, он положил кулак под свой подбородок и посмотрел ему в глаза: — Скорее всего, не решился бы... — Птачек заметил, как Индро сглотнул, — … если бы я был бы в другом состоянии и с кем-то другим. Но я был с тобой. И это лучшее, что произошло со мной за очень долгий период моей жизни. В человеческом плане — так точно. — Не жалеешь? — Совсем нет. Я благодарен. Я уже давно… как это сказать…— Ян увёл взгляд в сторону, формулируя мысль. Индржих почему-то вдруг сильно развеселился. — Неужели острый на язык Ян Птачек не может подобрать слов, чтобы выразить свои чувства? Я ошеломлён, — гоготнул Индро, накрывая лоб обратной стороной ладони и закатывая глаза, изображая деву, падающую в обморок. — Иди ты! — Птачек протестующе пихнул его в грудь. Индро сполз с подушки, чтобы их лица оказались на одном уровне: — Так что ты хотел сказать? — напомнил он, улыбаясь и купаясь в синеве смущённых глаз. — Я хотел сказать, что ты придурок! — Ян улыбнулся, снова легонько стукнув его в грудь, — но я уже давно не чувствовал себя так хорошо, как в твоей компании. И я благодарен за всю поддержку и утешение, что ты мне дал, — он сделал паузу, прикрыв глаза, — я имею в виду не только слова. Как бы Индржих не был тронут словами Яна, развеявшими его сомнения и теперь гревшими изнутри, голод, который настойчиво скручивал живот, не позволял о себе забыть. А Индро ненавидел чувствовать голод. — Так что там насчёт еды? Птачек потянулся к телефону и Индржих получил возможность оценить красоту всей задней части Яна при дневном свете. Он мгновенно пододвинулся ближе, обнимая сзади, а начавшее просыпаться возбуждение, расположилось аккурат между ягодиц Птачека. — О-о-о, доброе утро, Хэл! — протянул Ян, улыбаясь и параллельно набирая сообщение. Закончив с этим, он отложил телефон и подался назад, вжимаясь в друга сильнее, обхватив его руки своими. Они немного полежали, наслаждаясь теплом друг друга, но затем Индржих всё-таки спросил: — Так что там с едой-то? Ян закатил глаза: — И кто из нас двоих тут ненасытный? Я заказал еду, минут пятнадцать у нас есть, так может, не будем их зря терять? — он перевернулся на другой бок, поцеловав Индржиха в нос. Глаза Индро засияли — не то от осознания, что еда уже в пути, не то от того, в какой нежности и тихом счастье он проводил это утро. Тёплый, растрёпанный, ворчливый Ян был рядом, целовал его, обнимал и разделял жар в паху со своим. Недолго думая, Индро сгрёб его к себе в подмышку, от чего нос Птачека забавно стукнулся об его ключицу и откинул его светлые пряди с лица, покрывая все заспанное лицо поцелуями. Рука Индро скользнула вниз: — Кажется, не у одного меня тут «доброе утро», мм? Ян промурлыкал, уткнувшись ему в шею: — Что поделать — это всё твоё пагубное влияние. Проведя пару раз вверх-вниз по всей длине Яна, и услышав сладкий стон, Индро забрался на него сверху, улыбаясь, как кот, поймавший мышку, и ответил прямо в губы: — Кажется, я слишком голоден, чтобы ждать оставшиеся десять минут.

***

Телефон завибрировал в самый пик оргазма Яна, пока Индро с нескрываемым удовольствием пожирал его, будь член Птачека был ничем иным, как единственной едой в мире, оставшейся после апокалипсиса. Ян шипел, выгибался дугой, стараясь ухватить непослушную копну волос, двигавшуюся быстро и ритмично, но каждый раз промахивался, бессильно сжимая простынь. Он стонал так восхитительно громко и беззастенчиво, что Индржих был готов отдать руку на отсечение — их слышали во всех близстоящих домах.  Довольно утерев рот и на миг полюбовавшись распластанным на подушках обнажённым телом, всё ещё подёргивавшимся от только что полученного удовольствия, Индро вспомнил про еду и начал осматриваться в поисках своей одежды. — Даже и не думай, — пробормотал Птачек, приоткрыв один глаз. — Я есть хочу! А там, — он указал на дверь, — там еда! — Ты нарушишь всю конспирацию, дурила! — Ян лениво сполз с кровати, завернувшись в одеяло с головой. Он был похож на огромный буррито и Индро машинально облизнулся. Комар дожидался с бумажным пакетом на скамейке, неспешно затягиваясь и любуясь утренними лучами, касающимися верхушек высоких деревьев. Птачек приоткрыл дверь и тихонько его окликнул из своего кокона. Лешек подошёл, кинув оценивающий взгляд, полный одобрения и подмигнул, обнажая клыки: — Не познакомишь? Я слышал, как тебе было хорошо. — Фигушки! Это мой эксклюзив, — засмеялся Ян, чувствуя, как на щеках выступает лёгкий румянец, — спасибо за это, — он потряс пакетом. Комар кивнул: — Увидимся на парах… если ты не будешь слишком занят…— и ушёл, насвистывая себе под нос. Закрывая дверь, Ян краем глаза заметил, как Индро с нетерпением ёрзает на барном стуле, хищно следя за перемещением пакета в пространстве. А ведь всего несколько минут назад, такого же взгляда был удостоен и он сам. Птачек, улыбаясь, покачал головой: друг опять напоминал лохматого пса, едва удерживающегося от того, чтобы не кинуться на пакет, повалив Яна на пол. — Как ты ловко всё это провернул. — Индро с довольным видом поглощал содержимое пакета. — Я совру, если скажу, что это в первый раз, — ответил Птачек, наливая воду и пряча взгляд. — Конечно. И много ли девушек удостоилось чести провести с тобой утро? — Индржих игриво улыбался, жуя виноградину. — Только те, которые мне очень понравились. А их было не так уж много. Индро кокетливо положил в рот ещё одну и, многозначительно играя бровями спросил: — Означает ли это, что я тебе очень понравился? Ян загадочно улыбнулся, подошёл к нему сзади и, обняв за плечи, наклонился, поворачивая жующее лицо к себе двумя пальцами. Выкрав виноградину из его рта, он спросил: — А сам как думаешь?