Неизбежность

Новая жизнь Гарри всё же добился своего и вся семья переехала в Колдовскую Слободу. В его глазах отражалась решимость и то самое поттеровское упрямство, будто он точно знал, что останется. Лили с Джеймсом пытались спорить, убеждали, обещали вернуться уже следующим летом — но всё было бесполезно. Гарри стоял на своём. — Я останусь здесь, — сказал он, глядя прямо в глаза. Лили только вздохнула и бросила взгляд на мужа. — Что нам теперь делать, Джеймс? — Оставаться, — усмехнулся тот, почесав затылок. — Раз ребёнок так хочет. Так у Поттеров появилась не поместье, а изба — настоящая, с запахом смолы, глиняной печкой, трещащими по утрам поленьями и кружкой парного молока на подоконнике. Сначала это казалось временным, но чем дольше они жили рядом с тётей Зоей, тем реже вспоминали о Лондоне. Конечно, всё оказалось не так просто. Джеймс возился с бумагами, бегал в сельсовет, что-то пытался объяснить про временную регистрацию иностранцев. Лили писала письма в Министерство магии, добиваясь разрешения на постоянное проживание. Тётя Зоя, переглянувшись с председателем, только махнула рукой: — Чего вы там мудрите, Лилечка. У нас и без бумаг всё по совести. Земля примет — значит, и люди не против. А через пару месяцев у Поттеров действительно появились документы с русскими печатями и новым адресом — деревня "Колдовская Слобода". В графе «место жительства» стояло одно слово: постоянно. В Англию они съездили всего один раз — забрать вещи, книги, одежду и старую фотографиию, где они втроём стоят на пороге дома в Годриковой впадине. Соседи крутили пальцем у виска, а Сириус, услышав новость, выронил чашку и только выдохнул: — Ты что, с ума сошёл, Джеймс? В Сибирь?! — Ага, — рассмеялся тот, ставя чемодан у камина. — Снег, самогон, лешие, чистый воздух. Да и Гарри там нравится. — Ну… это неожиданно, — Ремус тяжело вздохнул. Он, как и Сириус, был в полном шоке от решения друзей. — Ладно, будем приезжать. В конце концов, можно сделать портключ. — Вот ещё, — фыркнул Сириус, отряхивая осколки чашки. — Вы там с ума сойдёте в своих сугробах, а потом я вас спасай, да? — Будешь греться у печки, — подмигнул Джеймс. — С самогончиком. Так Ремус и Сириус стали частыми гостями в Сибири — и со временем к ним начали относиться как к своим. Поттеры исчезли из Англии на долгие года. Шёл седьмой год жизни Гарри Поттера. Тот самый мальчишка, что когда-то закатил истерику у калитки, вырос — теперь он знал каждую тропинку к реке, каждое дерево за околицей. Даже леший с янтарными глазами, что раньше прятался, теперь махал ему рукой из-за ели, когда Гарри шёл по ягоды. Он уже почти не помнил Англию. Ему снились не Лондон и не его туманы по ночам, а белые зимы, мороз и запах свежих пирожков с картошкой. По утрам его будил домовой, постукивая по ножке кровати: — Гарюня, вставай, солнце уж встало — и тебе пора. Жизнь в деревне текла, как река, — спокойно, неторопливо. Дни тянулись за днями, недели незаметно складывались в месяцы, но одно оставалось неизменным: рядом с Гарри всегда были Маша и Илюха — его друзья. Маша, рыжая и веснушчатая, с характером, как у тёти Зои: если что решила — хоть на уши встанет, но добьётся своего. А Илюха — её полная противоположность: тихий, задумчивый, с голубыми глазами, в которых будто отражалось небо. Они меняли цвет в зависимости от настроения — то ясные и светлые, то вдруг темнели, словно перед грозой. С детства они были неразлучны: катались с горок, собирали грибы и находили приключения на свою пятую точку — такие, что взрослые потом хватались за голову, а дети обещали больше никогда… и, конечно, делали то же самое на следующий день. Особенно когда дело касалось гуся Люцифера — белого, наглого и с характером похлеще любого демона. Он считал себя хозяином двора, патрулировал территорию, щипал всех подряд — от соседских бабушек до самого Джеймса — и однажды выгнал почтальона, гордо шествуя за ним до ворот и громко гогоча напоследок. Тётя Зоя клялась, что этот гусь видит душу человека, и если уж он кого невзлюбил — беги без оглядки. Люцифер же невзлюбил всех. Когда троица решила его «проучить» и чуть не взорвала курятник, тётя Зоя только перекрестилась, раздала подзатыльники и вздохнула: — Ну всё ясно. Колдуны вы, родимые. Колдовстворец вас ждёт. Она оказалась права — писем пришло три: одно Гарри, второе Маше, третье Илюхе. На пергаменте, выцветшем от инея, было выведено: Ученик Колдовстворца вызывается на обучение. Пусть путь его чист, а сердце - смело. Маша, увидев своё имя, подскочила так, что чуть не опрокинула чайник: — Вот это да! Мы вместе, Гарик! Вместе! Лили смотрела на Гарри из окна, будто не могла поверить, что он уже не малыш. — Семь лет… — прошептала она. — Как быстро время пролетело. Джеймс стоял рядом, задумчиво глядя на белую даль. — Что-то не даёт мне покоя, Лили, — сказал он тихо. — По нашим законам, в одиннадцать он должен был вернуться в Англию… в Хогвартс. На кухонном столе лежало старое письмо с гербом Министерства магии Великобритании — официальное напоминание о контракте со школой. Оно пришло ещё осенью, и Лили тогда просто скомкала его и спрятала подальше, будто хотела стереть сам факт его существования. — Мы всё решили, — сказала она едва слышно. — Здесь безопасно. Здесь — дом. — Но контракт… — начал Джеймс. — Потом, — перебила Лили. — Не сейчас. Тётя Зоя, подслушав разговор, усмехнулась, ставя самовар на печь: — Не тревожьтесь, детки. Тут своя земля, свои силы. Кто с добром — тому тропа открыта. А кто с приказом — того леший до болота доведёт, да обратно не выведет. Колдовстворец Наутро вся деревня вышла провожать ребят. Леший, выглянув из-за опушки, кивнул им в сторону дороги — будто желал удачи, не произнося ни слова. А гусь Люцифер, белый, наглый, главный авторитет Слободы, прошёл мимо с таким видом, будто лично принимает участие в торжественной церемонии: расправил крылья, важно оглядел толпу и гоготнул — громко, как благословение по-своему. — Ну что, колдуны мои, — сказал дядя Слава, прищурясь от солнца. — Гляди там, не подведите Слободу. Маша выпрямилась, как солдат на построении, Илюха улыбнулся краешком губ, а Гарри оглянулся на избу, где лениво дымился самовар, и стоял, не в силах отвести взгляд, запоминая всё — сизый дым, хрустящий снег под сапогами, золотистый утренний свет в окне. Когда они ступили на тропинку, ведущую к лесу, воздух будто дрогнул. Сосны зашептали что-то едва слышное, дорога посеребрилась инеем, и над головами пролетела стая белых ворон — к удаче, как любила говорить тётя Зоя. Тропинка, будто поняв, куда им нужно, распрямилась, впуская их вглубь. Так Гарри, Маша и Илюха отправились в Колдовстворец. Дорога к школе шла через сосновую аллею. Воздух был густой, как мёд: пах хвоей, печёными яблоками и чуть дымом от вчерашних костров. Солнце пробивалось сквозь ветви, рисуя на снегу золотые узоры, а где-то далеко ухал филин — словно одобрял путь : Идёшь верной тропой, человек. Каждый день над лесом летали совы-гонцы, из окон главного корпуса свисали связки сушёных трав: зверобой от дурной мысли, мята — от тоски, чабрец — «чтобы слова были ладны». У озера тренировались студенты — кто на мечах, кто на метле, кто просто спорил с домовыми. Иногда мимо проплывал леший в шубе из лишайника, грозя пальцем кому-то из шалопаев: — Эй, милок, куда лапы тянешь? Шишки зря не дёргай! Лес всё помнит, долги записывает! Контрольная внеплановая! Внутри Колдовстворца всё было живым. Потолки были украшены резьбой — старой, глубокой, вырезанной руками мастеров, что когда-то умели вкладывать в дерево заклинания. На стенах мягко светились руны, золотистые днём и медные вечером. Воздух был тёплый, пах свежим чаем, золой и сушёными травами. Здесь не было ни пыли, ни холода — всё напоминало о доме, где тебя ждут. В большом зале самовары никогда не остывали; булькая, спорили между собой, кому сегодня заваривать душицу, а кому — мяту. Библиотека Библиотека Колдовстворца считалась одной из старейших на Севере. По преданию, часть её фонда восходит к библиотеке Ярослава Мудрого — тем самым книгам, которые ученики сумели спасти из Киева во время нашествия Батыя и увезли далеко на север, туда, где позже возник Колдовстворец. С годами собрание росло: книги сюда привозили волхвы, путешественники и учёные — кто за советом, кто за укрытием. Каждый оставлял после себя хотя бы одну рукопись, и так формировались залы — по наукам, эпохам и традициям. В первом хранились старинные записи о целителях и волхвах, во втором — труды по медицине, травоведению и дыхательным практикам. Дальше тянулись ряды книг о звёздах, камнях, ремёслах и языках, на которых уже никто не говорил. Здесь можно было найти всё: историю и астрономию, философию и естественные науки, хроники древних родов и летописи первых хранителей Сибири. Каждая книга имела печать Колдовстворца — знак того, что знание сохранено и передано дальше. Главная библиотека занимала три зала. В первом, посвящённом истории славянской магии, книги шелестели тихо, как лиственницы на ветру. Во втором, где хранились трактаты о травах и заговорах, в воздухе стоял аромат зверобоя и сушёных яблок. А в третий, раздел Особо опасные предметы, без наставника лучше не заходить: полки там шипели и ворчали, стоило подойти слишком близко. В дальнем зале, среди старых каталогов, обитал Кот Учёный. Он жил в библиотеке столько, сколько помнили наставники, и, казалось, знал расположение каждой книги лучше любого хранителя. Следил за порядком, чтобы студенты не ели за столами, проверял, не подменяют ли тома местами, и неизменно ложился ровно там, где кто-то собирался сесть. У него была собственная картотека — толстая тетрадь с пометками, где значились фамилии студентов, задержавших книги, и краткие комментарии вроде «вернул с заляпанными страницами — ругать лично. Примечание: для профилактики не помешает лёгкая порча на запор (неделя)». Говорили, что библиотека чувствовала настроение своего хранителя: стоило ему благодушно мурлыкнуть — нужная книга оказывалась под рукой; нахмурился — и том будто растворялся среди полок. Большинство студентов относились к нему с уважением, а некоторые — с откровенным страхом: ведь если Кот Учёный садился рядом во время подготовки к экзамену, почти наверняка именно тебя наутро вызовут отвечать первым. — Кто рано встаёт, тому Бог подаёт! — любил повторять он, щурясь. — А вам, юноша, завтра первым отвечать. Наставники и другие жители Библиотека хранила знания, а преподаватели учили ими пользоваться. Колдовстворец жил не только книгами: за окнами гремели уроки, хлопали двери, пахло мелом, чаем и лёгким озоном — следом от неудавшихся заклинаний. Каждый наставник имел свой характер, и занятия здесь больше напоминали жизнь — шумную, тёплую, с вечными спорами и смехом. Преподавательница основ заклинаний, тётя Клава, была одной из тех, кого уважали и немного побаивались. Она говорила, что магия — это не слова, а душа. — Ну, Гарюня, давай, — сказала она, закатывая рукава. — Шмаляй. — Экспеллиармус… — А с характером! — ЭКСПЕЛЛИАРМУС! Тётя Клава едва успела пригнуться, когда мимо пронеслась табуретка. — Во-от, пошло! — радостно выдохнула она. — Учиться начал! Во главе школы стояла Василиса Премудрая. Она говорила тихо, но так, что никто не перебивал: в её присутствии не хотелось шуметь — только слушать. Она не терпела споров, не любила громких слов и всегда напоминала одно и то же: Маг без сердца — что самовар без воды. Искрит, да не греет. С ней не спорили, и не из страха — просто знали: если Василиса сказала, значит, по-другому быть не может. Кощей Бессмертный преподавал Тёмные искусства и границы дозволенного. Он считал, что маг должен знать не только свет, но и тьму — иначе рано или поздно запнётся о собственную гордыню. Худой, высокий, с глазами, где сверкали молнии, Кощей умел внушать уважение без лишних слов. На первом уроке он постучал костлявым пальцем по черепу, стоящему на кафедре, и сказал спокойно: — Вот мой бывший ученик. Решил, что тьма — это путь к власти. Теперь — наглядное пособие. А кто будет списывать — пополнит коллекцию. После этого в классе воцарилась тишина. Даже самые разговорчивые притихли — прониклись, как говорится. Три богатыря — Илья, Добрыня и Алёша — преподавали боевую магию. Занятия у них проходили на свежем воздухе, на специальном поле за школой. Летало всё — сапоги, метлы, студенты и даже один леший, который неудачно присел посмотреть. — Маг без выносливости — пустая оболочка! — рявкал Илья. — Забери у тебя магию — и всё, пропал. А боец должен уметь держаться даже голыми руками! — Умнее бей, не сильнее, — поправлял Добрыня. — А красиво-то как вышло! — восторженно добавлял Алёша, подмигивая и бренча на гитаре, глядя, как чей-то сапог летит через всё поле. После таких уроков у всех звенело в ушах, одежда дымилась, но настроение было отличное. Весело было всем — кроме сторожа, которому потом убирать всё это и заново чуть ли не отстраивать поле с помощью заклинаний. Лешие преподавали ботанику и лесную магию. Каждая тропинка в округе была им знакома, и стоило им появиться в лесу, как дорога сама показывала путь. Некоторые тропы считались опасными — туда студентам строго-настрого запрещалось ходить без наставника. Но если занятие требовало особого маршрута, каждому выдавали клубочек-путеводитель: красную нить, что катится туда, куда прикажешь, и всегда выводит к нужному месту. Старший леший, Пантелей, любил повторять: — У каждой травы свой нрав. С просьбой — поможет, без спросу сорвёшь — обидится. Он заставлял студентов здороваться с каждым деревом перед занятием и благодарить землю после. А если кто-то ленился, Пантелей хмурился — и весь курс целый день бродил по лесу кругами, пока не «поймут, где север». Домовые заведовали кухней и порядком — спорить с ними было себе дороже. Днём их почти не видно, но стоит оставить немытую чашку — ночью непременно услышишь стук половника и ворчание из-под печи: — Говорено же: чисто — значит ладно! Главный домовой, дед Матвей, мог одним взглядом остановить кипящий самовар. А если кто приходил на кухню ночью, потому что грустно, на столе уже ждали хлеб, мёд и кружка молока. Говорили, именно домовые хранят сердце Колдовстворца — тёплое, пахнущее сдобной выпечкой и домом. Банник жил в старой бане за корпусом. К нему шли, когда внутри становилось тяжело, когда что-то грызло и не давало покоя. Банник всё видел и помогал по-своему: где боль — давал крапивный веник, где тоска — липовый пар, а где стыд — просто сидел рядом, молча, пока не отпустит. Перед тем как войти, нужно было поклониться и сказать: — Батюшка Банник, пусти попариться, не ошпарь. И помнить три вещи: в бане нельзя ругаться, громко смеяться и заходить ночью — ночью баня его, не людская. Кто забывал, потом долго слышал во снах, как кто-то тихо плескал воду и вздыхал из-под пола. Однажды один первокурсник — Петька из Янтарного двора — решил проверить: «А что будет, если ночью зайти?» Утром его нашли спящим на пороге, аккуратно укутанным в одеяло, с запиской на лбу: «Париться — днём. Жив — скажи спасибо.» Банник зла никому не делал, но тех, кто нарушал правила, что висели прямо на двери — по-русски, крупно и для особо забывчивых, — наказывал по-своему: неделю снились спутанные сны, где из тумана шептали голоса и кто-то подкладывал веник под бок. После таких “ночных приключений” студенты целую неделю бродили по корпусам с кругами под глазами и лицами тех, кто пережил во сне что-то поучительное… но поспать так и не успел. А как тут выспишься, если Банник по ночам являлся не только напугать, но и — по просьбе преподавателей — читал лекции тем, у кого в журнале значилось «неуд». Говорили, учёба после этого шла заметно быстрее — видимо, крапивный веник во сне усваивался лучше любых конспектов. Полудница являлась лишь в ясный полдень. Её шаги были тихими, от неё пахло хлебом и сеном. Коснётся ладонью — и день идёт ладно. Посмотрит в глаза — и вдруг понимаешь, чего на самом деле хочешь. Говорили, когда-то она была человеком, погибла в поле от зноя, но солнце не дало ей исчезнуть. Теперь она хранительница света, земли и человеческого труда — чтобы ни земля не истощалась, ни человек не выгорал. Её появление считали добрым знаком, и если уж Полудница улыбалась тебе — считай, сама удача положила руку на плечо. Болотник вёл практику по ориентирам — самую сложную и при этом самую весёлую. Он уводил студентов в туман, где не понять, где кочка, а где яма, а всё, что блестело, чаще всего оказывалось вовсе не водой. — Главное правило, — щурясь, говорил он, поправляя бороду из водорослей, — не спеши и не ори. Лес паники не любит. Потом усмехался и добавлял: — Вернулся — молодец. Не вернулся — будешь кормить комаров до зачёта. Ходили слухи, что однажды он и вправду забыл студента на сутки, а тот потом уверял, будто всю ночь беседовал с лягушками и прочей живностью. С тех пор на его пары никто не опаздывал, хотелось остаться при своём разуме. А по ночам над садом пели Сирин и Алконост — птицы судьбы. Их голоса тянулись, как сон или память, и каждый, кто слушал, замирал: одни видели в их песнях будущее, другие — себя. Гарри слушал чаще всех. Стоял у окна, глядя на звёзды, и чувствовал — путь уже зовёт. И конечно же, маленький дракончик Пыжик, главный проказник и талисман школы, который мог стащить носок, яблоко или даже домашку, если она ему понравилась. Зима и праздники Зима в Колдовской Слободе тянулась до самого марта — такая, что даже солнце не выдерживало и выглядывало лишь проверить, живы ли там ещё люди. Но однажды утром воздух стал другим — пах не морозом, а дымом, блинами и чем-то сладким. Это значило одно: пришла Масленица. Площадь перед школой Колдовстворец будто ожил. Лешие вытаскивали из-под снега лавки, русалки наливали в самовары воду из озера, даже дракончик Пыжик, вечно сонный, прыгал между котлами, обжигая хвостом скатерти. Всё шло по старому обычаю: пели, топали, стучали в бубны и жарили блины прямо на дворе. — ГАРЮНЯ! — крикнул Илюха, махая у самовара. — ИДИ СЮДА, ПОКА НЕ СЪЕЛИ ВСЁ! Гарри подскочил, снег под сапогами зазвенел. В воздухе пахло жареным тестом, топлёным маслом и весной — той самой, в которую только начинают верить. Маша стояла у стола с румяными блинами, щеки у неё горели, как два уголька. Сашка в шапке набекрень разливал по кружкам сбитень. — Первый блин — для предков! — важно сказал он, отпивая глоток. — Второй — для домового, — добавила Маша. — А третий? — спросил Гарри, принимая свой. — А третий, Гарюня, чтоб жизнь сладкой была, — ответила тётка Зоя, стоявшая рядом с подносом. — Ешь, сынок, весна без блинов не придёт. Чучело Зимы На краю площади стояло огромное соломенное чучело — в алом платке, с ленточками и бубенчиками. Дети водили вокруг него хороводы, приговаривая: Гори, зима, гори! Уходи за сини горы, Чтоб весна скорей пришла, Тёплый день нам принесла! Кот Учёный обходил площадь, щурился и ворчал: — Опять чучело подожгут... Я ж говорил, не ставьте рядом с садом — искры летят! А Василиса Премудрая стояла чуть в стороне, и улыбалась: — Пусть горит, — сказала она. — Всё, что сожжём сегодня, не вернётся. Гарри запомнил эти слова. Он чувствовал — речь не только о зиме. На реке выстроили ледяную горку — длинную, блестящую, как зеркало под солнцем. Парни катались на школьных сумках, девчонки — на картинках и санках , а кое-кто и вовсе — на животе, визжа так, что эхо летело по всей округе. Весь берег гудел от смеха, криков и вечных «подвинься!». Кто-то влетал в сугроб, кто-то подрезал лешего, а тот ворчал, но потом сам съезжал вниз, гремя шишками в бороде. Гарри, Илюха и Сашка мчались втроём, держась друг за друга, как за спасение. Снег летел в лицо, мороз щипал щёки, ветер свистел в ушах, а смех вырывался сам — звонкий, счастливый, без причины. Радость била в грудь — чистая, искрящаяся, такая, какая бывает только в детстве, когда не думаешь о завтра и просто живёшь этим мгновением. Они ещё не знали, что именно такие минуты потом вспоминаются всю жизнь — и каждый раз спрашиваешь себя: было ли это на самом деле? — ДАВАЙ ЕЩЁ! — заорал Илюха, вытирая снег с лица. — Слезай с меня, ты мне ногу отдавил! — смеялся Гарри. — Это к счастью, — важно сказал Сашка, усевшись прямо в сугроб и стряхивая снег с шапки. — Кто кувыркнулся — тот летом влюбится, сто пудов. Маша, стоявшая наверху, скрестила руки на груди, прищурилась и усмехнулась: — В тебя-то, что ли, Саш? Сашка покраснел, а Илюха заржал так, что слетел с мешка прямо под ноги лешему. Тот только фыркнул: — Эх, молодёжь… весна у них в крови! Когда солнце опустилось за лес, чучело вынесли к озеру. Огонь вспыхнул с треском, осветив ели и купола школы. Русалки затянули тихую песню, и все замолчали — даже Пыжик. — Всё, — шепнул Илюха. — Прощай, зима. Маша перекрестилась по-своему, трижды подбросив в костёр по щепке. Сашка кинул туда перчатку — «чтобы старое не тянулось». Гарри долго смотрел на пламя. Оно отражалось в его глазах, и он чувствовал, как вместе с дымом уходит что-то прошлое, тяжёлое, ненужное. Прощёное воскресенье Позже, уже в сумерках, вся Слобода вышла к кострам. Люди обнимались, мирились, пели. Тётка Зоя разносила блины с творогом, и каждый говорил другому: — Прости, если обидел. — Бог простит, и я прощаю. — Прости, если я зимой на тебя крикнула, — сказала Маша Гарри. — А я, если снегом в тебя швырнул, — добавил Илюха. — А я… если опять сжёг твой рукав на лабораторке, — буркнул Сашка. Гарри засмеялся: — Всех прощаю! Но летом — реванш! Утро после Масленицы Наутро воздух был другим. С крыш капала вода, снег у ворот просел, а из-под елей выглядывала зелень. Гарри стоял у окна, пил чай из своего старого термоса. Внизу Илюха звал кататься, Маша спорила с лешим из-за веника, а Сашка уже настраивал гитару. — Весна, — сказал Гарри вслух. Пыжик, сидевший у него на плече, фыркнул облачком дыма — будто соглашаясь. Позже Василиса подошла к ребятам. Солнце било в глаза, и снег блестел, как стекло. — Помните, что я говорила? — мягко спросила она. — Что Масленица — это праздник блинов? — догадался Сашка. Василиса улыбнулась: — И это тоже. Но главное — в этот день отпускают всё старое. Сжигают то, что мешает идти дальше. Когда солнце окончательно растаяло в небе, весь Колдовстворец тихо дышал теплом. В воздухе стоял запах мёда, дыма и счастья. Пепел от чучела уносил ветер — туда, где снег ещё лежал нетронутым. И Гарри знал: через год они снова соберутся — всё так же, все вместе, под тем же небом, и снова будут смеяться, кричать и звать весну. Так и шли годы — от Масленицы до Покрова, от Рождества до Иванова дня. Колдовстворец жил и дышал вместе с ними: то звенел смехом, то пах дымом и пирогами, то гремел бурей чар, когда кто-то снова решил «проверить теорию на практике». А уж если Гарри, Маша, Илюха и Сашка собирались вместе — жди катастрофы, веселья и как минимум трёх извинений перед преподавателями. Эта четвёрка была грозой Колдовстворца и его гордостью одновременно. Их компания всегда ходила гурьбой — куда один, туда и остальные. Даже лешие, завидев их издалека, вздыхали: — Опа, стихийное бедствие проснулось… сейчас опять что-нибудь загорится, всплывёт или взорвётся! И, бормоча «спрячь мох, спаси шишки», спешно уносили свои тетради под корягу. Как-то раз — не так давно — всё началось с фразы Маши: — А давайте приберёмся в кабинете Кота Учёного. — Мы? — недоверчиво переспросил Сашка. — Добровольно? — Ну а вдруг зачёт автоматом поставит. Гарри только вздохнул. Он уже знал: если Маша говорит «давайте приберёмся» — значит, через час в школе будет что-то гореть. Кабинет Кота Учёного был похож на антикварный музей: книги вперемешку с чернильницами, стопки бумаг на стуле, и на стенах — целая галерея картин. Князья, учёные, поэты, гусляры — вся Русь в сборе. И, конечно, ни одна из рам не висела ровно. Маша отряхнула пыль со старой банки и прочла этикетку: "Для вдохновения портретов. Не вскрывать без надзора преподавателя." — Ну мы же на благое дело, — рассудила она. — Значит, правило не про нас. И капнула пару капель на портрет князя Владимира. Для симметрии — ещё немного на Ермака, Ломоносова и Петра Великого. Через минуту князь моргнул. Через две — заговорил. Через три минуты урок истории окончательно превратился в сражение. На поле боя — свидетели всех эпох: кто-то яростно защищал Киевскую Русь, кто-то уже махал пером, как мечом, а кто-то орал про «окно в Европу». — Где моя дружина?! — рявкнул князь Владимир, сверкая глазами. — Почему никто не в строю?! — Потому что зима, ваше величество, — лениво отозвался Ермак с соседней картины. — Народ в отпуске. — В отпуске?! Пока враг у ворот?! — возмутился Владимир, размахивая мечом. — Как говорил мой батя, князь Святослав, «Щас будем идти на Вы!» Собрать дружину! — Куда идти-то? — уточнил Пётр Первый, скрестив руки. — Тут кабинет, а не поле брани. — На врага! — гордо возвестил Владимир. — Куда идти-то? — уточнил Пётр Первый, скрестив руки. — Тут кабинет, а не поле брани. — На врага! — гордо возвестил Владимир. — На какого врага? Тут максимум — недоспавшие студенты. Пётр тяжело вздохнул и закатил глаза: — Эх вы, дикари. Всё у вас с шашкой наголо! Где инновации, где флот?! — Да какие, к лешему, инновации, если у нас снег по пояс! — заорал Ермак. — Флот! — перекричал его Пётр. — А ты хоть весла держал в руках? — язвительно спросил Ермак. — А ты — коня седлал? — взвился Пётр. — Коня?! Я Сибирь открыл! По сугробам, без карты, с одним компасом и верой в авось! — гордо рявкнул Ермак. — А я — окно в Европу! — не остался в долгу Пётр. Боян на третьей картине не выдержал и грянул гусельным басом: Ой, вы гой еси, добры молодцы, Снова спорите, как дети малые! — Замолчи, певун! — хором гаркнули все трое. Ломоносов, аккуратно поправляя мантию, попытался вставить слово: — Господа, господа! Всё это, конечно, увлекательно, но где системный подход к прогрессу?.. — Всем молчать! — взревел Владимир Красно Солнышко. И тут в кабинет вошёл Кот Учёный. С чашкой чая. В халате. И абсолютно неподготовленный к тому, что его портреты ожили и устраивают межвековой скандал. Он застыл на пороге, глядя, как Ермак машет топором, князь Владимир грозит мечом, Пётр Великий сооружает из рам корабль, а Боян, кажется, импровизирует гимн «Вставай, историческая Русь!» — Так, — хрипло произнёс Кот, — кто из вас решил устроить вечер живописи в прямом смысле? Квартет переглянулся. Маша тихо подняла руку: — Мы… немного оживили культурное наследие. — Немного?! Оно орёт до соседнего корпуса! — взвыл Кот. — Князь Владимир, положите меч! Пётр, не пили Ермака! Ермак, не трясите рамой! Ломоносов, перестаньте объяснять прогресс Ермаку — он вас сейчас шапкой огреет! Картины продолжали ругаться: — Флот! — Конь! — Гусли! — Формулы! — Тихо, зараза! — не выдержал Кот, схватил указку и взмахнул ею так, что все портреты одновременно хлопнулись обратно в краску.