The Secret of Good Boys

      Никто не знает, когда именно они появились в университете — просто однажды оказались там, как часть обстановки. Сону и Чонвон стали настолько естественной частью факультета психологии, что на них перестали обращать внимание примерно через месяц обучения. «Хорошие мальчики» — так их называли однокурсники, но не с насмешкой, а скорее с примирением. Они учились отлично, никогда не опаздывали, всегда помогали с лекциями и никогда не участвовали в пьяных истериках в общежитии.       Сону носил очки круглой формы, которые постоянно съезжали на переносице. Об этом знали буквально все, потому что он раз тридцать в день поправлял их кончиками пальцев — небольшой, почти незаметный жест, привычка, которая казалась такой невинной.       Чонвон сидел рядом на лекциях и не слушал преподавателя. Он смотрел на то, как Сону, погруженный в конспект, автоматически вздёргивает очки — палец касается оправы справа, потом слева, голова чуть наклоняется, и очки встают на место. Через пятнадцать минут всё повторяется снова. Чонвон покусывал внутреннюю сторону щеки, пытаясь сосредоточиться на том, что говорил профессор об этике исследований.       Никто не замечал, как он смотрел. Все слишком заняты были Сону и Чонвоном как единым целым — дуэтом хороших мальчиков, которые всегда сидели вместе, всегда ходили друг за другом в библиотеку, всегда появлялись на парах в одно и то же время, как будто по расписанию.       «Они просто лучшие друзья», — говорила Минджу, их однокурсница, философски пожимая плечами. — «Посмотри, как они смотрят друг на друга. Вот такую дружбу и хочу».       Но никто не знал, что в комнате 312 общежития всё было совсем по-другому. Как только дверь закрывалась с тихим щелчком, весь университет, весь факультет психологии со своими лекциями, конспектами и взглядами однокурсников оставался снаружи, в шумном, пахнущем кофе и старостью книг коридоре общежития. Здесь, в пространстве размером три на четыре метра, начиналась другая вселенная, подчиняющаяся иным законам и ритмам.       Первым всегда скидывал маску Сону. Его движения, обычно такие собранные и экономичные, становились плавными, почти вязкими. Он стягивал с себя рюкзак, и тот мягко падал на пол у кровати, а не аккуратно вешался на спинку стула, как это делал «хороший мальчик» Сону. Пальцами, теми самыми, что на лекциях лёгкими, отточенными движениями поправляли очки, он теперь снимал их совсем, протирал стекла мягкой тканью и, бывало, не надевал обратно сразу, а клал на тумбочку. Его глаза, без привычной оправы, казались больше, беззащитнее, но в их глубине тут же зажигались огоньки, которых никто, кроме Чонвона, не видел.       Чонвон в это время запирал дверь на ключ, и его спина, всегда такая прямая и уверенная на парах, на мгновение обмякала, будто с него снимали невидимый тяжелый панцирь. Он прислонялся к двери и смотрел на метаморфозу, которая никогда не надоедала.       Сону подходил к кроватям, но садился не на свою, а на Чонвонову. Он делал это с невинным видом, будто так и было заведено.       И вот тут начиналось представление. Он откидывал голову назад, обнажая горло, и издавал тихий, уставший вздох. Его руки поднимались для потягивания, но это не было обычным, бытовым движением. Его спина выгибалась неестественно сильно, создавая в пояснице глубокий, соблазнительный прогиб. Позвоночник выстраивался в упругую дугу, грудная клетка выпячивалась вперед, а тонкая ткань его свитера натягивалась, обрисовывая каждое ребро, каждую линию напряженных мышц. И в кульминации этого маленького спектакля раздавался звук — негромкий, наигранно-жалобный скулёж, похожий на писк щенка, но с явной, проступающей в нём сладостью и вызовом.       Чонвон замирал, наблюдая. Он видел, как напрягается и расслабляется тело Сону, и этот вид действовал на него с первых же дней их странных, тайных отношений, как удар током.       Поначалу, в первые недели после того, как они пересекли невидимую грань между дружбой и чем-то большим, Чонвону было невыносимо тяжело. Его тело, воспитанное в строгости и самоконтроле, бунтовало против этой внезапной, всепоглощающей страсти. Ему достаточно было увидеть, как Сону на лекции, совершенно невинно, кончиком языка смачивает пересохшие от усердия губы, чтобы кровь прилила к лицу, а в голове зашумело. А уж эти домашние, приватные ритуалы сводили его с ума.       Он помнил те вечера, когда, не в силах справиться с нахлынувшим возбуждением от одного лишь взгляда на Сону, растянувшегося на кровати с книгой, ему приходилось извиняться невнятным бормотанием и запираться в крошечной ванной комнате. Он стоял там, опершись ладонями о холодную раковину, и старался дышать глубже, глядя на свое перекошенное напряжением отражение в зеркале. Звук льющейся из-под крана воды должен был заглушить звук его собственного тяжелого дыхания. Он умывался ледяной водой, пытаясь привести в порядок разум и тело, смыть с себя это жгучее, постыдное желание, которое возникало, казалось бы, на пустом месте. Он боролся с собой, стыдясь своей слабости, своей неспособности сохранить хладнокровие перед этим существом, которое днем было его скромным и незаметным другом.       Но то было вначале. Сейчас, спустя месяцы, всё изменилось. Острая, болезненная реакция тела сменилась глубоким, сладостным узнаванием. Теперь, глядя на выгибающегося Сону, Чонвон не чувствовал паники. Он чувствовал лишь прилив нежности и абсолютного принятия. Его «хороший мальчик» был хитрой, изобретательной лисицей, и Чонвон обожал каждую её уловку.       И вот, после потягивания, наступал главный акт. Сону слегка наклонял голову, и его глаза, все еще немного затуманенные без очков, смотрели на Чонвона из-под опущенных ресниц. Это не был прямой, открытый взгляд, а настоящий выстрел. Стрелял он именно глазами — блестящими, узкими, полными немого смеха и обещания. В этом взгляде было всё: и вызов, и мольба, и знание своей власти. Он был похож на лису, затаившуюся в траве и наблюдающую за своей добычей, полностью уверенную в своём превосходстве и в том, что охота уже удалась.       В первые разы Чонвон терялся. Он краснел, отводил взгляд, пытался шуткой снять напряжение. «Перестань,» — бормотал он, но его голос срывался. Теперь же он научился играть в эту игру.       В ответ на этот немой, но оглушительный вызов Чонвон не бросался к нему, не спешил. Он медленно, с нарочитой неспешностью, отталкивался от двери, с которой был слит всё это время. Его движения обретали ту самую хищную грацию, которую он когда-то в себе подавлял. Он подходил к кровати, где сидел Сону, всё ещё застывший в своей искусной позе соблазнения, и останавливался прямо перед ним, входя в его личное пространство, заполняя его собой.       Затем Чонвон делал то, что сводило Сону с ума своей простотой и силой. Он не говорил ничего. Он лишь глубоко, почти беззвучно выдыхал. Этот выдох был не просто дыханием. Это был целый монолог. В нём было понимание всей этой маленькой театральной постановки, принятие её правил, лёгкая усталость от собственной невозмутимости и та самая, клокочущая где-то в глубине, страсть, которую Сону так жаждал разжечь.       И только после этого, пока эхо того выдоха еще витало в воздухе между ними, смешиваясь с ароматом Сону — чистого хлопка и чего-то сладкого, вроде персикового чая, — Чонвон произносил заветное слово. Его голос, обычно такой ровный и уверенный на лекциях, теперь становился низким, бархатным, обволакивающим, как мед.       «Лисичка,» — выдыхал он, и это слово было не упрёком, а лаской, признанием, самым интимным прозвищем.       Оно повисало в тишине комнаты, и Сону не мог сдержать легкую дрожь, пробегавшую по его спине. Это было именно то, чего он ждал и ради чего затевал весь этот ритуал — признание своей истинной сущности.

***

      Если обычные их дни были тлеющими углями — ровный жар, приглушенное пламя, — то в этот день Сону, казалось, решил раздуть настоящий пожар с самого утра.       Чонвон проснулся от странного ощущения — не от будильника и не от первого луча солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, а от едва уловимого шевеления в воздухе. Он лежал на боку, лицом к комнате, и его сознание, ещё затуманенное сном, медленно наблюдало за происходящим.       Сону лежал на спине, закинув руки за голову, и его тело вытягивалось в струну в странном, почти неестественном ритме. Его спина отрывалась от матраса, выгибаясь вверх, а затем, с задержкой в несколько секунд, прогибалась вниз, создавая тот самый глубокий, соблазнительный изгиб в пояснице, который Чонвон знал лучше всех очертаний в учебниках по анатомии. Движения были плавными, кошачьими, полными томной грации. Завершилось это сладким, протяжным зевком, который не был по-настоящему уставшим, а был скорее звуковым оформлением этого утреннего ритуала. Чонвон притворился спящим, наблюдая сквозь прищуренные ресницы. Он знал, что Сону чувствует его взгляд — они давно научились ощущать внимание друг друга на физическом уровне, как изменение давления в комнате. Но сегодня Сону не просто позволял себя наблюдать. Он давал представление.       Когда ритуал потягивания был завершен, Сону перекатился на бок, лицом к Чонвону. Его глаза были немного сонными, но в их глубине уже плясали те самые огоньки, которые предвещали буйный день. Он улыбнулся — не широко, а уголком рта, — и свесился с кровати, чтобы поднять с пола свою одежду. Но его рука, будто случайно, потянулась не к его собственной стопке аккуратно сложенных вещей, а к стулу, на котором висела футболка Чонвона — простая, серая, с выцветшей надписью какого-то бренда.       Чонвон затаил дыхание. Сону поднял футболку, притворно удивленно посмотрел на нее, как будто впервые видит, а затем, не колеблясь ни секунды, натянул ее через голову. Ткань, слишком большая для его хрупких плеч, обвисла, обнажая ключицу. Рукава были длинными, закрывая его локти. Он уткнулся носом в воротник, делая вид, что принюхивается, и снова тот краешек губ дрогнул в улыбке. Он поймал запах Чонвона — чистый, с оттенком его мыла и чего-то неуловимого, что было просто им.       Затем Сону встал и направился к маленькому зеркалу, висевшему над тумбочкой. Он взял свой тинт для губ — прозрачный, с легким розовым оттенком, который делал его губы чуть более влажными, соблазнительными. Чонвон в шутку называл их «зефирными» — не из-за цвета, а из-за той мягкой, податливой текстуры, которую они обретали. Сону привычными, отточенными движениями нанёс тинт, не глядя в зеркало, а глядя в отражение лежащего Чонвона.       Поймав в зеркале его приоткрытые глаза, Сону улыбнулся во весь рот — лукаво, по-лисьи — и, не отрывая взгляда, отправил ему в воздух два преувеличенных поцелуя. Его «зефирные» губы сложились в сердечко, и тихий, притворный чмок разнесся в тишине комнаты.       «Лисичка», — прошептал про себя Чонвон, еще не решаясь рушить чары этого утреннего ритуала.       Притворяться спящим дальше не имело смысла. Чонвон с шумом вздохнул и сел на кровати, проводя рукой по лицу. Сону тут же сделал вид, что полностью поглощён сбором учебников, его поза была картинно-невинной. Но уголки его губ всё ещё были подняты.       Обычно их утро было молчаливым ритуалом — два тела, синхронно движущихся в ограниченном пространстве, как хорошо отлаженный механизм. Сегодня Сону решил вывести механизм из строя. На каждое простое действие находилась своя провокация.       Когда Чонвон потянулся за зубной щеткой в их тесной душевой, Сону внезапно втиснулся туда же, под предлогом взять полотенце. Пространства было так мало, что их тела неминуемо соприкоснулись. Спина Сону на секунду прижалась к груди Чонвона, и он замер, глядя на него через плечо, его «зефирные» губы были в сантиметре от его шеи. Чонвон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он видел отражение в запотевшем зеркале — своё напряженное лицо и довольное, хитрющее личико Сону.       Дорога до университета тоже стала частью его плана. Обычно они шли плечом к плечу, молча или обсуждая предстоящие пары. Сегодня Сону то отставал, заставляя Чонвона оборачиваться, то внезапно брал его под руку, как это делают влюбленные парочки, и тут же отпускал, когда мимо проходили знакомые. Его пальцы на мгновение сжимали локоть Чонвона, оставляя на ткани пиджака и на коже призрачное, горячее воспоминание.       И вот — университет. Лекция по когнитивной психологии. Они сидели рядом, как и всегда, образцовые «хорошие мальчики». Профессор что-то вещал о работе памяти, а Чонвон пытался вести конспект, чувствуя, как нарастает напряжение. Он наклонился к Сону, чтобы шепотом спросить о только что упомянутом термине, — это был обычный, бытовой вопрос, невинный и уместный — и Сону ответил. Но ответил не словами.       Он повернул к Чонвону свое лицо и уставился на него широко раскрытыми, преувеличенно-невинными глазами. Он медленно, с наигранной глупостью, хлопнул ресницами — раз, другой. Его губы были слегка приоткрыты, выражение лица — полнейшая и абсолютная невинность, притворство которой было настолько очевидным, что становилось наглым. Он смотрел на Чонвона, как будто тот спросил его о теории происхождения вселенной, а не о простом психологическом термине.       Затем, будто вбивая последний, решающий гвоздь в гроб его самообладания, Сону поднял руку. Теми самыми кончиками пальцев, которые Чонвон изучил до мельчайших деталей, он коснулся дужек своих круглых очков. Легкий, отточенный толчок. Голова чуть наклонилась, очки встали на место. Это движение, которое Чонвон видел тысячи раз, которое было частью самого Сону, в этот момент, после всего утреннего марафона провокаций, стало самой сильной из них. Оно было таким знакомым, таким «Сону-шным», и таким чертовски соблазнительным в своей обыденности, что Чонвон почувствовал, как у него перехватывает дыхание.       Он резко отвернулся, уставившись в конспект. Буквы расплывались перед глазами. Он слышал, как внутри у него что-то сломалось — та самая тщательно выстроенная стена терпения и самообладания. Кровь загудела в ушах, заглушая голос профессора. Весь его мир сузился до человека в круглых очках, сидящего в полуметре от него, который только что без единого слова объявил ему войну, и Чонвон знал — он проиграл её, ещё не начав сражаться.       Он больше не слышал лекцию. Он чувствовал лишь пылающую щеку, обращённую к Сону, и тихую, настойчивую пульсацию в висках. Он смотрел на исписанные листы, но видел лишь выгнутую спину, «зефирные» губы, сложенные для воздушного поцелуя, и этот последний, убийственный взгляд из-под опущенных ресниц.       Сону выиграл. Он дразнил его с самого утра, и теперь, в душной аудитории, среди десятка студентов, Чонвон был полностью в его власти. Оставалось только дождаться того момента, когда дверь их комнаты закроется с окончательным щелчком.       Лекция превратилась для Чонвона в самую изощренную пытку. Воздух в аудитории, обычно наполненный лишь монотонным гулом голоса профессора и скрипом ручек, теперь был густым и тягучим, как мёд. Каждая молекула в нём была заряжена присутствием Сону, его тихим, настойчивым вызовом.       После того демонстративного и наглого моргания, Сону не стал отступать. Он вернулся к своему конспекту, его поза была образцом академического прилежания. Но это была лишь видимость. Чонвон, всё ещё пытавшийся прийти в себя, чувствовал на себе его взгляд — не прямой, а краешком, будто случайно зацепившийся. Он сидел слева от Сону, и тот, якобы полностью погруженный в записи, слегка развернулся в его сторону. Его колено, под столом, почти неприметно соприкоснулось с коленом Чонвона.       Сначала Чонвон подумал, что это случайность. Они сидели близко, такое бывало. Но касание не исчезало. Оно было лёгким, почти невесомым, но температура через ткань брюк передавалась с поразительной точностью. Точка соприкосновения стала раскаленным углем, прожигающим дыру в его концентрации. Он попытался отодвинуться, сделать это незаметно, но как только он отстранился на сантиметр, колено Сону последовало за ним, сохраняя тот же слабый, но неумолимый нажим.       Чонвон замер, глядя в тетрадь. Профессор что-то говорил о моделях обработки информации, а он думал только о том, как бьётся его собственное сердце — гулко, как барабан, отдаваясь в висках и в том самом колене. Он рискнул бросить взгляд на Сону. Тот уставился на доску с таким видом, будто слова лектора были откровением свыше. Только лёгкая, едва заметная улыбка играла в уголках его губ, тех самых, «зефирных», которые всего полчаса назад складывались в воздушный поцелуй.       Внезапно Сону пошевелился. Он наклонился, чтобы поднять якобы упавшую ручку, и его рука, мягкая и быстрая, как крыло птицы, скользнула по бедру Чонвона. Это длилось меньше секунды. Мимолётное, случайное прикосновение, но для Чонвона оно было подобно удару тока. По его спине пробежала судорога, и он едва сдержал вздох. Когда Сону выпрямился, в его глазах вспыхнула искорка — быстрая, как вспышка фотоаппарата, — поймавшая растерянный взгляд Чонвона. Он подмигнул. Один раз, легко и непринужденно, будто делясь с ним безобидной шуткой, и тут же снова уткнулся в конспект, его лицо вновь стало маской серьезного студента.       Чонвон почувствовал, как по его шее разливается горячая волна. Он был благодарен за высокий воротник своего свитера. Ему нужно было встать и просто уйти, но его тело не слушалось. Оно было парализовано этим тихим, настойчивым соблазном.       Звонок на перерыв прозвучал для него как спасительный выстрел. Чонвон вскочил с места так резко, что чуть не опрокинул стул.       — Пойду за кофе, — выдохнул он, не глядя на Сону, и почти побежал к выходу, чувствуя, как десятки глаз смотрят ему вслед. Но он знал, чей взгляд был самым важным — тот, что жёг ему спину, полный молчаливого смеха и удовлетворения.       В коридоре, прислонившись к прохладной стене, он пытался отдышаться. Он закрыл глаза, но под веками видел только Сону — его губы, его ресницы, его пальцы, поправляющие очки. Он слышал его тихий, притворный вздох. Чонвон провел руками по лицу, пытаясь стереть эти образы. Это было безумием — они были в университете, их окружали люди, а он был на грани того, чтобы просто развернуться, вернуться в аудиторию и…       И что? Он не знал. Его разум, обычно такой ясный и логичный, отказывался работать.       Когда он вернулся с двумя бумажными стаканчиками, Сону стоял у окна в коридоре, разговаривая с Минджу. Увидев Чонвона, он улыбнулся ему той самой мягкой, дружеской улыбкой, которую все знали и любили.       — Спасибо, — сказал он, принимая свой стакан. Его пальцы на мгновение обхватили пальцы Чонвона.       — О, Чонвон, как раз кстати, — оживилась Минджу. — Помнишь, что профессор говорил на прошлой неделе про эхоическую память? Я что-то в своих записях запуталась.       Чонвон заставил себя сосредоточиться, отвести взгляд от Сону. Он начал объяснять, его голос звучал ровно, академично. Он был «хорошим мальчиком», всегда готовым помочь. Но краем глаза он видел, как Сону, отхлебывая свой кофе, смотрит на него поверх стаканчика. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Он медленно провел языком по верхней губе, смахивая несуществующую каплю, и снова улыбнулся — на этот раз улыбкой, предназначенной только для Чонвона, улыбкой, в которой читалось: «Я всё ещё здесь. И я всё ещё играю».       Чонвон запнулся на полуслове, потеряв нить объяснения. Минджу посмотрела на него с недоумением.       — Ты в порядке? — спросила она. — Выглядишь уставшим.       — Да, просто… не выспался, — пробормотал он, чувствуя, как Сону отворачивается к окну, но его плечи слегка подрагивают от сдерживаемого смеха.       Следующая пара — семинар по социальной психологии — проходила в другом кабинете, за длинным овальным столом. Это была пытка иного рода. Теперь они сидели не рядом, а напротив друг друга. У Чонвона не было возможности избежать прямого зрительного контакта.       Сону устроился в кресле, снял свои круглые очки и начал протирать стекла мягкой тряпочкой. Он делал это с преувеличенной тщательностью, его длинные пальцы ласково скользили по стеклам, его взгляд был опущен. Каждое движение было медленным, почти чувственным. Чонвон не мог оторвать глаз. Он видел эти пальцы, которые знали каждую клеточку его тела, умели вызывать и муку, и блаженство. А теперь они просто протирали стекла, и от этого зрелища у Чонвона пересыхало во рту.       Надев очки, Сону поднял взгляд и сразу же поймал взгляд Чонвона. Он не отвел его — просто смотрел. Прямо, открыто, с легким любопытством, будто изучая редкий экспонат. Его губы были сжаты, но в уголках глаз собрались лучики мелких морщинок — следы скрытой улыбки. Он слегка наклонил голову, словно задавая безмолвный вопрос: «Ну что? Держишься?»       Семинар начался. Чонвон пытался участвовать, но его мозг отказывался формулировать сложные мысли. Каждый раз, когда он говорил, он видел, как Сону кивает, его выражение лица было внимательным и заинтересованным. Но его нога, скрытая под столом, находила ногу Чонвона. Не колено, а именно ступню. Он легонько нажимал носком своего ботинка на ботинок Чонвона. Нежно, ритмично, будто отбивая такт.       Это было самое мучительное. Видимая часть Сону была абсолютно нормальной — студент, погруженный в дискуссию. А под столом шла своя, тайная война. Чонвон пытался отодвинуть ногу, но стол был тесным, и пространства для маневра не было. Он был в ловушке.       Когда семинар закончился, Чонвон почти выбежал из аудитории, чувствуя острую потребность в глотке свежего воздуха и в одиночестве. Но Сону был неумолим. Он догнал его в коридоре и легко взял под руку, как делал это утром.       — Пойдём в библиотеку? — сказал он своим обычным, светлым голосом. — Нужно взять книгу по Зигмунду для эссе.       Его хватка была крепкой, но нежной. Его пальцы обхватили бицепс Чонвона, и он прижался к нему всем плечом. Они шли так по коридору, и проходящие мимо однокурсники улыбались — снова эти неразлучные «хорошие мальчики». Никто не видел, как напряжены мышцы Чонвона, как учащенно бьётся его сердце. Никто не видел, как большой палец Сону совершает крошечные, круговые движения на его руке, прямо через ткань пиджака.       В библиотеке, среди бесконечных стеллажей и тихого шепота, пытка продолжилась. Они искали нужный раздел. Сону шел впереди, его походка была нарочито плавной, бедра слегка покачивались. Он знал, что Чонвон смотрит. Он всегда знал. Он протянул руку за книгой с верхней полки, и его рубашка приподнялась, обнажив узкую полоску кожи на пояснице. Чонвон замер, завороженный этим мимолетным обещанием того, что скрыто. Сону задержал руку на секунду дольше необходимого, прежде чем снять книгу.       Найдя нужный фолиант, они устроились за одним из уединенных столов в углу. Сону сел рядом, а не напротив, снова сократив дистанцию до минимума. Он открыл книгу, склонился над страницами, и его волосы упали на лоб. Он откинул их назад изящным движением руки, и аромат его шампуня — что-то легкое, с нотками зеленого яблока — донесся до Чонвона.       Он читал, а Чонвон делал вид, что читает другую книгу. Но его внимание было приковано к Сону. К тому, как он перелистывает страницы, как он иногда закусывает губу в раздумьях, как он… Повернулся к нему.       — Смотри, — тихо прошептал Сону, указывая пальцем на абзац в книге. — Фрейд здесь пишет о сублимации. О том, как нереализованная энергия либидо направляется в социально приемлемое русло.       Он произнес это с абсолютно невинным видом. Но его глаза, огромные за стеклами очков, сияли чистейшим, немым хамством. Он смотрел на Чонвона, на его напряженное лицо, на сжатые челюсти, и будто говорил: «Вот видишь? Даже старик Зигмунд на нашей стороне. Он всё про тебя знает».       Чонвон не выдержал. Он встал так резко, что стул издал пронзительный скрежет, заставив пару студентов на другом конце зала поднять на него укоризненный взгляд.       — Мне… нужно в туалет, — пробормотал он и быстрыми шагами направился к выходу из читального зала.       Он зашёл в кабинку, защелкнул замок и прислонился лбом к прохладной металлической двери. Его дыхание срывалось, руки дрожали. Он был в ярости. Он представлял, как схватит его, прижмет к этим старым книжным полкам и заставит замолчать его хитрющие губки самым эффективным из возможных способов.       Но он не мог. Они были в библиотеке. Они были «хорошими мальчиками».       Когда он вернулся, Сону сидел с тем же невинным выражением лица, делая пометки в своем блокноте. Он даже не поднял глаз, когда Чонвон опустился на стул. Но через минуту его нога снова нашла ногу Чонвона под столом. На этот раз не ступня, а колено. И оно осталось там, давя своим упрямым, настойчивым теплом.       Последняя пара дня прошла в каком-то тумане. Чонвон уже почти смирился со своим поражением. Он сидел, покорный, позволяя волнам возбуждения и раздражения накатывать на него. Сону, удовлетворившись своей победой, казалось, немного успокоился. Он лишь изредка бросал на Чонвона взгляды, полные ласкового, почти жалостливого торжества. Один раз он передал ему листок с запиской. Не пикантного содержания, а просто нарисованный смайлик. У смайлика были хитрющие глазки и язык, высунутый в насмешке.       Когда прозвенел долгожданный звонок, ознаменовавший конец учебного дня, Чонвон почувствовал не облегчение, а лихорадочное, тревожное ожидание. Финал был предрешен. Он знал, что произойдёт, как только они окажутся за дверью их комнаты.       Сону не спеша упаковал свои вещи, его движения были томными и медлительными, будто он наслаждался каждым мгновением этой кульминации. Он подошёл к Чонвону, который уже стоял у выхода, не в силах больше ждать.       — Пойдём? — мягко сказал Сону, его голос был тише обычного, почти интимным.       Они вышли из здания факультета. Воздух был прохладным, но Чонвон горел изнутри. Они шли по дорожке к общежитию, и на этот раз Сону не дотрагивался до него, не дразнил взглядами. Он просто шёл рядом, но его молчание было красноречивее любых провокаций. Оно было наполнено обещанием. Обещанием расплаты. Обещанием того, что маска будет сброшена, и хитрая лисичка получит то, чего добивалась весь этот долгий, мучительный день.       Они поднялись по лестнице на третий этаж и остановились у двери с номером 312. Чонвон вошёл первым, отшагнув в сторону, чтобы пропустить Сону. Тот переступил порог, и его плечи, наконец, расслабились, сбрасывая последние остатки дневной скованности. Он повернулся к Чонвону, который всё ещё стоял у открытой двери, и медленно, с наслаждением, снял с себя рюкзак, позволив ему упасть на пол с глухим стуком.       Он подошёл к Чонвону, его глаза в полумраке комнаты горели, как у настоящего хищника. Он был так близко, что Чонвон снова почувствовал его запах — яблоко, персиковый чай и что-то неуловимое, только его.       Сону поднял руку. Но на этот раз не для того, чтобы поправить очки. Его пальцы мягко коснулись щеки Чонвона, погладили её, почувствовали жар кожи.       — Устал? — тихо прошептал он, и в его голосе не было ни капли насмешки, только ласка и понимание.       Чонвон не ответил. Он просто смотрел на него, на этого человека, который целый день сводил его с ума, и чувствовал, как последние остатки его самообладания тают, как лёд на солнце.       Сону, только что смотревший на Чонвона горящим, хищным взглядом, вдруг растворился. Его поза сменилась на расслабленно-беззаботную. Он повернулся к Чонвону спиной, и его плечи, только что бывшие напряженными от сосредоточенности, обвисли в имитации усталости.       — Да, тяжелый день, — проговорил он своим светлым, студенческим голосом, тем самым, что звучал на парах. — Философия просто добила. У меня голова гудит.       Он потянулся, но на этот раз это было самое обычное, бытовое потягивание, лишенное того сладострастного изгиба, что сводил Чонвона с ума по утрам. Он прошел к своему шкафу, оставив Чонвона стоять у двери в ступоре. Тот всё ещё пылал, всё его тело было натянуто струной, ожидая продолжения того немого диалога, что прервался на пороге. Но Сону уже переключился.       — Ты… — голос Чонвона прозвучал хрипло. Он сглотнул, пытаясь вернуть ему твердость. — Ты сегодня просто невыносим.       Сону обернулся, его брови удивлённо поползли вверх. За стёклами очков его глаза были круглыми и чистыми, как у оленёнка.       — Я? В каком смысле?       Эта наглая, безупречная невинность ударила Чонвона сильнее, чем любая откровенная провокация. Он сделал шаг вперед.       — Ты весь день меня дразнил, с самого утра. Эта футболка… — он кивнул на серую ткань, насмешливо выглядывающую из-под рубашки Сону.       Тот посмотрел на себя, как бы впервые заметив, что на нем надето. Он ухватился за край ворота и потянул его, чтобы взглянуть на этикетку, с искренним, наигранным удивлением на лице.       — А, правда, твоя. Извини, не глядя взял. Они же у нас почти одинаковые.       — Ты прекрасно знал, что это моя, — прошипел Чонвон, подходя ближе. — Ты специально её понюхал.       — Нюхал? — Сону фыркнул, отворачиваясь к шкафу и начиная расстегивать пуговицы своей рубашки. — Чонвон, тебе показалось. Может, у тебя галлюцинации? Надо отдохнуть.       Он сбросил рубашку, почти обнажив тонкую хрупкую спину с выступающими лопатками. Он был так близко, что Чонвон мог разглядеть каждую родинку, каждую веснушку на шее. Затем Сону, не оборачиваясь, стянул с себя и ту самую серую футболку. Он стоял по пояс голый, его кожа под лампой казалась фарфоровой. Чонвон замер, наблюдая, как играют мышцы на его спине при движении.       Затем Сону, не спеша, достав из шкафа свою, такую же, но чуть меньшего размера, серую футболку, снова её надел. Весь этот ритуал был исполнен с такой показной, бытовой невинностью, что у Чонвона закипала кровь. Он видел в этом не просто смену одежды, а наглую вызывающую демонстрацию своего права на его вещи, на его пространство, на его терпение.       — Маленький извращенец, — вдруг тихо и весело бросил Сону через плечо, ловя его горящий взгляд на своей оголённой спине. Он хихикнул, словно произнеся безобидную шутку. — Что уставился, как будто впервые меня видишь?       Этот комментарий стал последней каплей. В нем была правда, которую Чонвон от себя скрывал, — да, он был извращенцем в самом сладком смысле этого слова, его вожделение к этому человеку было всепоглощающим. Сону знал это и использовал против него.       Чонвон не выдержал. Он резко шагнул вперед и обхватил Сону сзади, прежде чем тот успел до конца натянуть футболку. Его руки сомкнулись на тонком, почти девичьем торсе, прижимая спину Сону к своей груди. Он был сильнее, и его объятие было не просьбой, а требованием.       — Ах! — вскрикнул Сону, но в этом звуке не было испуга.       Чонвон пригнул голову и уткнулся лицом в шею Сону, в мягкие, пахнущие зеленым яблоком волосы. Он жадно, почти грубо вдохнул его запах, смешанный теперь с его собственным, от футболки.       — Перестань, Чонвон, — произнес Сону, но его голос дрогнул. Он попытался вывернуться, но его движения были слабыми, почти ритуальными, лишь подогревающими пыл Чонвона. — Что ты делаешь? Отпусти.       — Ты знаешь, что я делаю, — прохрипел Чонвон прямо в его ухо, и его губы коснулись мочки. Он чувствовал, как всё тело Сону вздрогнуло. — Ты весь день этого и добивался.       — Я не понимаю, — попытался возразить Сону, но его протест был поглощён новым объятием. Чонвон прижал его еще сильнее, будто пытаясь вдавить в себя, стереть границы между их телами. — Я просто… вёл себя как обычно.       — Врёшь, лисичка, — коротко бросил Чонвон. Его руки скользнули вверх, под футболку, ладони прикоснулись к горячей, гладкой коже груди. Сону ахнул, и его голова запрокинулась назад, на плечо Чонвону.       — Чонвон, мне же… Мне нужно готовиться к завтрашнему семинару. Ты же помнишь? Эссе по Фрейду. Ты мне мешаешь.       Это была последняя, самая наглая провокация. Упоминание Фрейда, здесь и сейчас, когда Чонвон был готов взорваться от невыносимого напряжения, накопленного за день. Это была насмешка, финальный аккорд в его симфонии соблазна.       Чонвон резко развернул его в своих объятиях. Он больше не был тем сдержанным «хорошим мальчиком». В его глазах пылал огонь, в котором смешались ярость, желание и безумная, всепоглощающая нежность. Его черты заострились, превратившись в маску первобытной, хищной одержимости.       Прежде чем Сону успел пикнуть, Чонвон набросился на его губы. Руки вцепились в его плечи, прижимая к себе так, что кости Сону хрустнули.       Сону сначала издал подавленный, слабый звук протеста, его руки упёрлись в грудь Чонвона. Но это сопротивление длилось лишь секунду. Затем его тело обмякло, стало податливым и мягким в его железной хватке. Его губы, которые всего час назад складывались в насмешливую полуулыбку, теперь разомкнулись под натиском, отвечая той же страстью, которую он так искусно разжигал весь день.       Чонвон не отпускал его. Он пил из его губ, как из источника, пытаясь утолить жажду, которую Сону целенаправленно вызывал в нем с самого утра. Он чувствовал вкус его — сладковатый, с привкусом кофе и чего-то неуловимого, что было просто Сону. Это был вкус его победы и своего поражения, и он был до безумия сладок.       Когда он наконец оторвался, чтобы перевести дух, они оба тяжело дышали. Сону стоял, пошатываясь, его губы были распухшими и покрасневшими, а глаза затуманенными. Маска невинности исчезла без следа. Перед Чонвоном была та самая хитрая лисичка, добившаяся своего. Удовлетворенная и пойманная.       Воздух в комнате сгустился, стал тягучим и сладким, как патока. Тишину нарушали лишь их прерывистые, хриплые вздохи Сону. Он был прекрасен в этом разбитом покорном состоянии — та самая лисичка, попавшая в капкан, который сама же и расставила.       Но Чонвон не был настроен на нежности. День терзаний требовал расплаты. В его крови гудела ярость — не злая, не разрушительная, а хищная, первобытная, направленная на единственную цель: обладать, доминировать, заставить эту лисью ухмылку смениться стоном.       Он не сказал ни слова, — одним резким, отточенным движением он схватил Сону за плечи и с силой толкнул по направлению к своей кровати. Сону рухнул на матрас с глухим, мягким стуком, пружины жалобно взвизгнули. Инерция заставила его отскочить, и в этот миг замешательства Чонвон был уже над ним. Одним движением он перекинул ногу через его лежащее тело и опустился сверху, усевшись на его бедра, своим весом пригвоздив Сону к постели.       — Чонвон… — выдохнул Сону, и в его голосе прозвучала смесь упрека и предвкушения.       Его руки инстинктивно взметнулись вверх, чтобы обвить шею Чонвона, притянуть его ближе, смягчить эту агрессию лаской.       Но Чонвон был непреклонен. Он поймал его запястья на лету. Пальцы — сильные и уверенные — сомкнулись вокруг тонких косточек, прижимая ладони Сону к одеялу по обе стороны от его головы. Это было не больно, но неоспоримо. Железная хватка, не оставляющая пространства для непослушания.       Он склонился над ним, его тень снова накрыла Сону, но на этот раз полностью. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Чонвон видел каждую ресницу, каждую пору на его разгоряченной коже, отражение своей собственной одержимости в его расширенных зрачках.       — Ты хотел играть, — прошипел Чонвон, и его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой страсти. — Так играй по-настоящему.       И он снова нашел его губы. Этот поцелуй был другим — не захватом, а настойчивым, властным утверждением. Чонвон исследовал каждый уголок его рта, с силой, граничащей с грубостью, заставляя Сону отвечать ему тем же, высасывая из него воздух, мысли, способность к сопротивлению.       Сону пытался вырвать руки, слабо дёрнулся под ним, но это лишь заставило Чонвона сильнее вдавить его запястья в матрас. Его бёдра непроизвольно выгнулись, пытаясь найти трение, но вес Чонвона был неумолим. Он мог только лежать и принимать, отвечая на поцелуй с отчаянной, покорной страстью.       Чонвон медленно стал спускаться ниже. Его губы оторвались от губ Сону, оставив их влажными и опухшими, и переместились к уголку рта, затем к линии челюсти, оставляя на коже горячий, мокрый след. Он чувствовал, как бьётся пульс Сону на шее — бешено, как у пойманной птицы.       Он погрузился лицом в его шею, в то нежное, чувствительное место под ухом, которое сводило Сону с ума. Его губы прикоснулись к коже, сначала легко, почти воздушно, заставляя Сону вздрогнуть и выдохнуть сдавленный стон. Затем он стал целовать это место снова и снова — мокрыми, неторопливыми, разжигающими поцелуями. Его язык вырисовывал узоры на соленой коже, а зубы слегка, почти игриво покусывали её, не оставляя следов, но давая понять о своей остроте.       — А-ах… Чонвон… — имя сорвалось с губ Сону хриплым, разбитым шепотом.       Чонвон не отвечал. Он продолжал свой путь вниз, к ключице, вырисовывавшей хрупкую дугу под тонкой кожей. Он прижался к ней губами, чувствуя ее структуру, а затем снова укусил, чуть сильнее, оставляя легкую, временную красноту. Сону застонал, его тело изогнулось, но удержанные руки не давали ему прижать Чонвона к себе.       Это медленное, методичное опустошение сводило с ума обоих. Чонвон наслаждался каждой реакцией, каждым содроганием, каждым прерывистым вздохом. Он был дирижером этой симфонии желания, и Сону — его идеальным, податливым инструментом.       Его губы скользнули ещё ниже, к основанию горла. Он пил тепло его кожи, вдыхал его запах, теперь смешанный с запахом возбуждения и пота. Его руки, всё ещё державшие запястья Сону, слегка ослабили хватку, его большие пальцы начали совершать медленные, круговые движения по его внутренним сторонам ладоней — ласковый, почти нежный контраст властному захвату.       Затем Чонвон отпустил одну его руку. Сону тут же взметнул её, чтобы вцепиться в его волосы, в плечо, во что угодно, но Чонвон был быстрее. Он перехватил его кисть и снова прижал к кровати, теперь скрестив обе его руки над головой, удерживая их одной своей рукой. Это было ещё более унизительно и соблазнительно. Сону был полностью открыт, беззащитен.       Свободной рукой Чонвон принялся за одежду. Он схватил за край его серой футболки и одним резким движением стащил её вверх, к подбородку, обнажив плоский, бледный живот и рёбра. Кожа на животе затрепетала от прикосновения прохладного воздуха и его горячего дыхания.       Чонвон опустил голову и приник губами к нежной коже чуть ниже пупка. Сону резко вскрикнул, его бёдра дёрнулись. Чонвон ответил на это низким, одобрительным ворчанием и продолжил, его поцелуи становились всё более влажными, всё более жадными, пока он спускался все ниже, к резинке свободных джинсов.       Он расстегнул пуговицу. Медленно, с нарочитым скрипом металла о металл. Змейка ширинки разошлась с шелестящим звуком, который в тишине комнаты прозвучал оглушительно громко. Чонвон не стал стаскивать джинсы сразу. Он лишь оттянул пояс и засунул руку внутрь, ладонью скользнув по горячей коже его низа живота, чуть выше линии белья. Сону застонал, запрокинув голову назад и закрыв глаза. Он был на грани, и Чонвон знал это.       И тогда он снова наклонился. Он прижался лицом к тому месту, где бедро переходит в таз, прямо над материалом джинсов, и замер. Его горячее дыхание проникало сквозь ткань, обещая больше. Затем он принялся целовать кость бедра через плотный деним — настойчиво, страстно, с той же одержимостью, с какой целовал его губы. Это было невыносимо интимно и унизительно. Сону издавал тихие, сдавленные звуки, его пальцы судорожно сжимались в кулаки в захвате Чонвона. Он был полностью во власти этого человека, и это было одновременно и пыткой, и величайшим наслаждением.       Чонвон продолжал свой путь, перемещаясь с одного бедра на другое, оставляя мокрые пятна на джинсовой ткани. Он кусал плотный материал, чувствуя под ним мышечный рельеф, заставляя Сону вздрагивать от каждого прикосновения зубов.       Наконец, насытившись этим, он схватил обеими руками за пояс его джинсов и нижнего белья и одним непрерывным, мощным движением стащил их вниз, до самых колен, обнажая его до пояса. Прохладный воздух комнаты обжёг горячую кожу, и Сону ахнул, пытаясь инстинктивно сомкнуть ноги, но ладонь Чонвона, воткнутая прямо меж них, не позволила ему это сделать.       Сону лежал, застыв в ожидании, его обнаженная уязвимость была оголенным нервом. И Чонвон, не заставляя себя ждать, снова склонился. Но на этот раз его цель была ясна. Он приник губами к внутренней стороне бедра, самой нежной, самой чувствительной её части, прямо у самого основания. Всё это время его рука, как тиски, держала запястья Сону. Но теперь, чувствуя, как тот тает, превращается в беспомощную, стонущую массу, Чонвон медленно, почти неохотно, разжал пальцы.       Он отпустил его руки и те тут же взметнулись вверх, чтобы вцепиться в его плечи, в волосы, притянуть его обратно, слиться с ним воедино. Но Чонвон был уже вне досягаемости. Он отступил, поднялся с него, встал на ноги рядом с кроватью. Его тень снова накрыла Сону, но теперь между ними была дистанция, и от этого Сону почувствовал ужас одиночества, острую потребность в его прикосновении.       Медленно, не отрывая от него горящего взгляда, Чонвон опустился на колени перед кроватью. Это было движение такой обдуманной, такой ритуальной покорности, что у Сону перехватило дыхание. Сильный, властный Чонвон, который только что держал его в железных тисках, теперь стоял на коленях перед ним, как верный вассал перед своим сюзереном. Но в его позе не было ни капли унижения. Была лишь сосредоточенная, хищная целеустремленность.       Его руки легли на джинсы Сону на уровне бёдер и впились в плотную ткань. Взгляд их был прикован друг к другу — Чонвон смотрел на Сону с вызовом, Сону смотрел на него с благоговейным предвкушением.       И затем, одним мощным, непрерывным движением, Чонвон стащил с него джинсы и нижнее белье, срывая их с ног, как кожуру. Одежда со стуком упала на пол, и Сону оказался полностью обнаженным перед ним. Его тело, бледное и тонкое, затрепетало. Он инстинктивно попытался прикрыться, сомкнуть ноги, но Чонвон грубо раздвинул их руками, не давая ему возможности закрыться.       — Лежи, — прозвучал один-единственный приказ. Голос был тихим, но таким властным, что Сону замер, парализованный.       И тогда Чонвон склонился и приник к внутренней стороне его бедра, к той нежной, почти прозрачной коже, где пульсировали крупные сосуды, где каждый нерв был оголен. Широкими, влажными, медленными движениями языка он проводил от колена к самому основанию, к самой сокровенной его части, останавливаясь в сантиметре от цели. Язык был горячим, шершавым, он оставлял на коже мокрый, блестящий след, который тут же холодел на воздухе, заставляя Сону содрогаться от контраста.       Чонвон делал это с обеих сторон, методично, как животное, метящее свою добычу. Он покрывал его бедра этими влажными, неторопливыми ласками, заставляя мышцы Сону напрягаться и подрагивать. Затем его губы снова вступили в игру. Он начал оставлять поцелуи — не нежные, а мокрые, жадные, с легким причмокиванием. Он впивался в его плоть губами, оставляя на ней временные, розовые отметины, которые тут же сливались в общую картину влажного пятна.       А потом пошли засосы. Первый был на внутренней стороне левого бедра, чуть выше колена. Чонвон прижался к коже губами, создав вакуум, и начал всасывать, сначала мягко, потом все сильнее и сильнее. Сону вскрикнул от неожиданной сладкой боли. Чонвон не отпускал его, он впивался в него, как пиявка, высасывая из него последние остатки самообладания.       Он оставил ещё один, чуть выше, и еще один, уже у самого корня его возбуждения, так близко, что Сону закатил глаза и закусил губу, чтобы не закричать. Его руки сжали простыню, ноги напряглись, но Чонвон крепко держал его за бёдра, не давая пошевелиться.       Сону был на грани. Его собственное напряжение, копившееся весь день, достигло апогея. Он был твёрд, как камень, каждое прикосновение языка Чонвона, каждый влажный поцелуй, каждый жгучий засос отзывался в нем пульсирующей, невыносимой волной желания. Он стонал, бессвязно бормоча его имя, моля о пощаде и требуя большего одновременно.       И Чонвон, наконец, поднял голову. Его губы и подбородок блестели от слюны, его глаза были дикими. Он видел, в каком состоянии находится Сону, и знал, что сам он недалеко ушёл — его собственные брюки стали тесными, почти болезненными. Давление было невыносимым.       Не вставая с колен, он, не сводя с Сону взгляда, полного мрачной решимости, потянулся к своей ширинке. Его пальцы, обычно такие ловкие и точные, теперь дрожали. Металлическая молния разошлась с громким, резким звуком, который в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Он расстегнул пуговицу, и ткань брюк наконец ослабла, дав долгожданное, но всё ещё недостаточное облегчение.       Чонвон не встал с колен сразу. Он замер, его взгляд, тяжелый и непроницаемый, был прикован к Сону, лежавшему в позоре и блаженстве. Воздух в комнате стал густым, насыщенным запахом пота, кожи и чего-то острого, животного — запахом распадающихся запретов.       Медленно, с почти театральной неспешностью, Чонвон поднялся. Его тень, отбрасываемая единственной лампой, скользнула по телу Сону, на мгновение поглотив его целиком. Пружины мягко взвизгнули под его весом, когда он опустился на край матраса рядом с бедром Сону, но не касаясь его. Его поза была расслабленной, но в каждой мышце чувствовалась готовность, сдерживаемая сила.       Чонвон повернул голову. Его взгляд упал на Сону, и в нем не было ни нежности, ни вопроса, — был лишь приказ.       — Отсоси мне, — произнес он тихо. Его голос был низким, без единой нотки просьбы. Это был ультиматум.       Сону, лежавший в оцепенении, медленно повернул к нему голову. Его глаза, затуманенные страстью, с трудом фокусировались. В них на мгновение мелькнула тень его дневной игры — тень «хорошего мальчика», пытающегося вернуться к безопасности своих масок.       Игра возобновилась. Сону опустил взгляд, делая вид, что смущён. Он притянул вниз скомканную футболку, пытаясь хоть как-то прикрыть обнаженность, которая теперь казалась такой уязвимой.       — Я… — его голос сорвался, стал тихим и писклявым. — Чонвон, я… не умею. Я не знаю как, это… Я никогда, ты же знаешь…       Это была наглая, оголтелая ложь, произнесённая с таким чистым, девичьим стыдом, что у Чонвона дрогнула челюсть. Они прошли через это десятки раз. Сону не просто умел — он был искусен, как цирковой акробат, превращая этот акт в изощрённое служение и доминирование одновременно.       Чонвон не шелохнулся. Он не улыбнулся, не рассмеялся над этой жалкой попыткой обмана. Напротив, его лицо стало еще более серьезным, почти суровым. Он медленно, как хищник, готовящийся к прыжку, наклонился вперёд. Его руки упёрлись в матрас по обе стороны от головы Сону, загораживая ему путь к отступлению. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Чонвон чувствовал его прерывистое, горячее дыхание на своих губах.       — Лисичка, — выдохнул он, и это слово прозвучало не как ласка, а как угроза, низкое, вибрирующее предупреждение. — Не выводи меня.       Сону замер. Его наигранная невинность разбилась о каменную стену воли Чонвона. Он видел в его глазах ту самую первобытную тьму, которую сам же и разбудил своим днём провокаций. Игра была окончена, пора было платить по счетам.       Медленно, почти церемониально, Сону поднялся на локтях. Он встал на колени прямо на матрасе, между раздвинутых ног Чонвона. Его поза была одновременно покорной и вызывающе соблазнительной. Колени упирались в мягкую поверхность, спина выгнулась в изящном, подобострастном прогибе. Он был готов служить.       Его пальцы дрожали, когда он потянулся к брюкам Чонвона. Он медленно, почти благоговейно, стянул их вниз вместе с нижним бельём, освобождая его. Чонвон лишь слегка приподнял бёдра, чтобы помочь, его взгляд не отрывался от лица Сону, наблюдая за каждой сменой выражения.       Наконец, Сону освободил его. Его член, твёрдый и напряжённый, упруго выпрямился. Сону на мгновение замер, его дыхание стало прерывистым. Он склонился, и его губы, те самые «зефирные» губы, что утром складывались в воздушные поцелуи, теперь коснулись горячей кожи.       Сону обвёл кончик языком, как бы пробуя его на вкус. Чонвон издал низкий, одобрительный стон, и его бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу. Это подстегнуло Сону. Он взял его в рот глубже, его движения стали увереннее, отточенными практикой. Его голова ритмично покачивалась, одна его рука легла на бедро Чонвона, чтобы удерживать равновесие, а другая обхватила основание, синхронизируя движения.       Чонвон запрокинул голову назад, его глаза закрылись. Не открывая глаз, он потянулся к прикроватной тумбочке. Ящик бесшумно отъехал, и его пальцы, не глядя, нашли маленький пузырёк с прозрачной смазкой. Щелчок открывающейся крышки прозвучал неожиданно громко.       Сону, увлечённый своим занятием, на секунду замер, услышав звук. Но прежде чем он успел понять что-либо, холодная, скользкая жидкость капнула ему на спину, чуть выше копчика. Он вздрогнул и хотел оторваться, чтобы посмотреть, но тяжелая ладонь Чонвона легла на его затылок, мягко, но недвусмысленно прижимая его обратно к своему возбуждению.       — Не отвлекайся, — прорычал Чонвон, и в его голосе не было места для возражений.       Сону послушно возобновил свои движения, но теперь его тело было напряжено в ожидании. Он чувствовал, как палец Чонвона, щедро смазанный, скользит по его ягодице, ища вход. Первое прикосновение заставило Сону непроизвольно выгнуть спину и глухо, сдавленно мыкнуть от неожиданности. Звук был поглощён плотью во рту.       Но сопротивление было мгновенным и чисто рефлекторным. Почти сразу же его тело отозвалось на вторжение волной расслабляющего тепла. Спина Сону прогнулась ещё сильнее, став податливой дугой. Его глаза, которые он зажмурил от наслаждения и небольшого шока, закатились под веками. Он перестал думать, перестал играть. Остались только ощущения: полнота во рту и нарастающая, неумолимая полнота сзади.       Чонвон работал одним пальцем медленно, методично, растягивая тугую мышечную ткань. Его взгляд был прикован к затылку Сону, к его согнутой спине, к тому, как его тело принимает его. Он видел, как исчезает последнее напряжение, как Сону полностью отдается процессу, его собственные бедра начинают непроизвольно двигаться.       — Глотай глубже, — хрипло прошептал Чонвон, его голос был грубым от наслаждения. — Ты же этого хотел, да? Целый день изображал из себя недотрогу, а сам только и ждал, когда же я тебя вот так, с двух сторон, заполню.       Сону издал глухой, подавленный стон, но не отстранился. Наоборот, его движения ртом стали ещё более отчаянными и жадными, словно он пытался заглушить эти слова физическим действием, растворить их в плоти.       Чонвон медленно, с нажимом, ввёл второй палец. Сону напрягся, его спина выгнулась дугой, и он попыталось оторваться, но рука Чонвона на его затылке была неумолима.       — Тихо, — приказал Чонвон, его пальцы внутри начали двигаться — не просто растягивая, а уже исследуя, нащупывая ту самую точку, что превращала его в беспомощную, трепещущую массу. — Никуда не денешься. Я целый день терпел, смотрел, как ты строишь глазки, поправляешь свои очки… Такой хороший мальчик. Весь факультет думает, что ты ангел во плоти.       Он наклонился ближе, его горячее дыхание обжигало ухо Сону.       — А на самом деле ты что? А? — его пальцы резко раздвинулись внутри, заставляя Сону взвыть, но звук снова потерялся в плоти Чонвона. — Ты же самая настоящая блядь, да?       Сону замотал головой, пытаясь отрицать, но его тело кричало обратное. Оно прогибалось, подставлялось, сжималось и снова расслаблялось вокруг вторгающихся пальцев. Слезы, которые наворачивались у него на глаза от переполняющих ощущений, потекли по вискам и смешались со слюной на простыне.       — Нет… — выдохнул он, на секунду оторвавшись, его губы блестели, голос был сломанным и плаксивым. — Я не… Чонвон, прошу…       — «Прошу», — передразнил его Чонвон с жесткой нежностью. Его пальцы не останавливались, двигаясь всё быстрее, находя внутри ту самую точку, от которой всё тело Сону вздрагивало, как от удара током. — А что просишь? Скажи. Скажи, чего просит такой хороший мальчик, который таскает мои футболки и строит мне глазки на лекциях?       Сону попытался что-то промычать в ответ, но получился лишь сдавленный, влажный звук, вибрация которого отозвалась приятным эхом в теле Чонвона. Пальцы внутри начали двигаться быстрее, и Сону застонал громче, его бёдра дернулись, когда пальцы Чонвона нашли искомое. Мягкое, ритмичное давление на простату заставило его тело вздрогнуть волной удовольствия, столь сильного, что оно граничило с болью.       — Нашёл, — с мрачным удовлетворением констатировал Чонвон. Он продолжил стимулировать эту точку, наблюдая, как спина Сону выгибается в томительном спазме, как его движения ртом становятся более судорожными, менее скоординированными. — Вот она, твоя слабость. Весь такой правильный, пример для подражания… а стоит ткнуть сюда пальцем, и ты уже мокрая, грязная маленькая шлюха, которая только и мечтает, чтобы её вытрахали до потери сознания.       — Н-нет… — выдохнул Сону, на секунду оторвавшись, его губы блестели, по подбородку стекала слюна.       — Не ври мне, — рыкнул Чонвон, мягко, но неумолимо надавив на его затылок, возвращая его на место. — Ты же обожаешь, когда тебя разбирают по кусочкам. Когда с тебя сдирают эту кожу «хорошего мальчика» и показывают, какая ты на самом деле ненасытная блядь.       Он добавил третий палец. На этот раз Сону вскрикнул по-настоящему — резко, почти по-звериному. Боль от растяжения смешалась с шквалом удовольствия, и его тело затряслось. Он попытался отползти, инстинктивно пытаясь спастись от этого невыносимого сладостного насилия, но Чонвон был непреклонен. Его рука на затылке стала железной, удерживая его на месте.       — Куда? — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Ты же сам этого хотел. Целый день провоцировал. Тёрся, как сучка в течке. А теперь, когда получил, что просил — убегаешь? Не по-честному, лисичка.       Он возобновил движения пальцами, уже тремя, растягивая его шире, готовя к главному. Боль стала острее, и Сону начал хныкать. Тихие, жалобные звуки вырывались из его горла, смешиваясь с влажными, похотливыми звуками, которые издавали его губы. Слёзы текли по его вискам, впитываясь в простыню. Он был раздавлен, унижен, превращён в плачущую, стонущую плоть.       — Такой тугой… такой горячий внутри, — бормотал Чонвон, почти сам не свой, захлебываясь звериной страстью. — Вся эта чистота, вся эта невинность для всех… а для меня — вот это. Готовая дырочка, которая ждет, когда ее хорошенько трахнут. Ты этого ждал? Ждал, когда я не выдержу и разомну тебя на четыре пальца?       В ответ Сону только хныкал, бессвязно бормоча его имя и какие-то обрывки слов: «Не могу… слишком… остановись…» — но его таз инстинктивно толкался навстречу пальцам, предавая его собственные мольбы.       — Не дёргайся, — пролипел Чонвон, вдавливая последнюю фалангу внутрь. Его рука была зажата в тисках тела Сону до костяшек. — Прими всё, лисичка, ты заслужил. За каждый свой взгляд, за каждую улыбку, за каждый воздушный поцелуй. Это твоя расплата.       Когда четвертый палец вошёл полностью, Сону замер. Его рыдания прекратились, сменившись прерывистыми, хриплыми всхлипами. Он лежал, распятый на руке Чонвона, его тело было полностью открыто, растянуто, заполнено до предела. Он не мог пошевелиться, не мог думать. Он мог только чувствовать огненную, разрывающую его изнутри полноту. Его глаза, залитые слезами, были остекленевшими, он смотрел вперёд себя, ничего не видя, его рот был приоткрыт, и слюна непрерывным потоком текла на простыню. Он был пуст, и наполнен одним лишь Чонвоном.       Чонвон замер, наблюдая. Его рука, погруженная в горячую, влажную плоть Сону, была и орудием пытки, и инструментом блаженства. Он чувствовал каждое микроскопическое движение внутренних мышц, каждую пульсацию, каждый содрогающийся нервный узел. Сону лежал бездвижно, его тело превратилось в один сплошной, перегруженный ощущениями рецептор. Рыдания сменились тихими, прерывистыми всхлипами, вырывавшимися на выдохе. Его сознание, казалось, плавало где-то на грани, между болью и экстазом, между унижением и освобождением.       И вот, с той же методичной неспешностью, с какой он вторгался, Чонвон начал отступать. Он не выдернул руку резко, а стал медленно, почти с неохотой, извлекать пальцы один за другим, позволяя растянутым мышцам сомкнуться обратно, пусть и не полностью. Каждый вышедший сустав сопровождался тихим, влажным звуком и сдавленным стоном Сону, чьё тело вздрагивало, протестуя против внезапной пустоты.       Когда его рука окончательно освободилась, Чонвон замер на мгновение, глядя на блестящие от смазки пальцы, на дрожащее, раскрытое тело на нём. Затем, без единого слова, он опрокинул Сону на матрас и поднялся с кровати. Его движения были поразительно спокойны, почти отрешенны, будто только что произошедшее было рутинной процедурой.       Он встал спиной к Сону и начал раздеваться: расстегнул пуговицы пиджака, одну за другой, с шелестом ткани; потом стянул свитер, который издавал противный щёлкающий звук из-за наэлектризованной ткани; затем он наклонился, подтянул брюки и боксеры, снял их вместе и отшвырнул ногой в сторону. Он стоял совершенно голый, его спина, прямая и уверенная, была обращена к Сону, его кожа под светом лампы отливала золотом.       Сону, лежавший в оцепенении, наблюдал за этим спектаклем сквозь влажную пелену ресниц. Его рука, слабая и дрожащая, медленно отделилась от простыни. Пальцы, те самые, что днём так невинно поправляли очки, потянулись вперёд. Кончики его пальцев едва коснулись кожи спины Чонвона, чуть ниже лопатки. Прикосновение было легким, как дуновение, робким и в то же время умоляющим.       Чонвон повернулся. Его лицо было непроницаемо, но в глазах, темных и глубоких, плясали отблески того самого пожара, что он разжег. Его взгляд упал на Сону, на его дрожащую руку, всё ещё застывшую в воздухе, на его заплаканное покрасневшее лицо, на его тело, все еще влажное и открытое.       Он не сказал ни слова. Молчание было его союзником, куда более красноречивым, чем любые слова. Он сделал шаг к кровати, затем еще один. Его тень снова накрыла Сону, и тот бессознательно съежился, но его рука не убралась.       Чонвон не стал ласкать его, не стал целовать. Его действия были безжалостно практичны. Он наклонился, его сильные руки обхватили хрупкие бёдра Сону и с легкостью перевернули его, как тряпичную куклу, со спины на живот, заставляя его встать на четвереньки. Его спина, тонкая и бледная, с выступающими позвонками, предстала перед Чонвоном как на блюде. Красные, почти багровые следы от засосов на внутренней стороне бедер и у основания ягодиц выглядели яркими, почти вульгарными кляксами на его фарфоровой коже.       Сону ахнул от неожиданности, его лицо уткнулось в подушку, пахнущую ими обоими. Он попытался приподняться на локтях, инстинктивно пытаясь восстановить хоть каплю достоинства, но Чонвон был быстрее и сильнее. Он схватил обе его руки в одну свою мощную ладонь, согнул их в локтях и с силой заломил за спину, прижимая их к позвоночнику. Боль, острая и чёткая, пронзила плечевые суставы, и Сону вскрикнул, но его крик был приглушён тканью подушки.       Чонвон наклонился, его грудь прижалась к согнутой спине Сону, его губы оказались в сантиметре от его уха. Его голос, когда он заговорил, был низким, вибрирующим шёпотом, в котором не было ничего, кроме ледяной стали.       — Тише, — прорычал Чонвон прямо в его ухо, его голос был низким и густым, как смола. Он наклонился ниже, своим весом прижимая тело Сону к матрасу, и его свободная рука обхватила затылок, вдавливая его лицо глубже в подушку, почти лишая воздуха. — Ни звука. Понял?       Сону, с лицом, уткнутым в ткань, мог лишь беспомощно замотать головой, пытаясь вдохнуть. Его тело напряглось, инстинктивно пытаясь вырваться, но Чонвон был несокрушим.       — Представь, — прошептал Чонвон, его губы почти касались ушной раковины Сону, — что сейчас за дверью стоит Минджу. Стучит и спрашивает конспекты. Она думает, что мы тут, два «хороших мальчика», готовимся к семинару. А мы тут чем заняты, лисичка? — его голос был сладок, как яд. — Что скажешь Минджу? Покажешь ей, как «хороший мальчик» Ким Сону, отличник факультета психологии, стоит на коленях, растраханный на четыре пальца, с моим членом в своей тугой заднице?       Сону издал подавленный, горловой звук, нечто среднее между стоном и рыданием. Его пальцы судорожно сжались в кулаки в захвате Чонвона.       — Молчи, — снова приказал Чонвон, и в его тоне не было места для неподчинения. — Или я открою дверь и позову её. Пусть посмотрит, какая ты на самом деле грязная, похотливая дрянь. Пусть все узнают правду.       Угроза, пусть и совершенно нереальная, сработала с разрушительной силой. Весь их двойной мир, все их тщательно выстроенные маски сконцентрировались в этом одном, жутком образе. Сону замер, его тело обмякло в полной, безоговорочной капитуляции. Он был готов принять всё, лишь бы их секрет остался в этих четырех стенах.       Чонвон почувствовал это расслабление, эту окончательную сдачу. Он убрал руку с его затылка, позволив тому повернуть голову набок и жадно глотнуть воздуха. Но хватка на его запястьях не ослабла. Он придвинулся ближе, и Сону почувствовал входящее в него тупое, неумолимое давление.       Чонвон не торопился. Он входил медленно, сантиметр за сантиметром, позволяя мышцам, уже растянутым его пальцами, привыкнуть к новому, куда более внушительному объему.       Сону застонал, глубоко и протяжно, когда Чонвон заполнил его полностью. Боль от растяжения смешалась с невероятным, всепоглощающим чувством полноты. Его внутренности, казалось, сжигались изнутри. Он был распят, пронзён, лишен воли. Чонвон замер на мгновение, погрузившись в него до самого основания, давая ему прочувствовать каждый миллиметр своего присутствия, а потом начал двигаться. Каждое движение было выверенным ударом, направленным точно в ту самую точку, что сводила Сону с ума. Боль постепенно отступала, трансформируясь в нечто иное — в огненную, пульсирующую волну удовольствия, которая с каждым толчком разливалась от самого центра его существа к конечностям, заставляя пальцы ног и рук непроизвольно сжиматься.       Чонвон не отпускал его рук. Он использовал их как рычаг, контролируя каждый его изгиб, каждое движение. Его собственное дыхание стало тяжелее, на лбу выступили капельки пота.       — Нравится? — он шипел ему в ухо, его слова были грубы и неприкрыты. — Нравится, когда тебя используют? Когда твою миленькую, тугую дырочку растягивают по самое не хочу? Ты для этого и создан, лисичка. Для того, чтобы драли, как сучку.       Сону не мог ответить. Он мог только стонать, его звуки тонули в подушке, превращаясь в бессвязное бормотание. Его тело, полностью во власти Чонвона, отвечало на каждое движение, каждое слово. Он был сосудом, и Чонвон наполнял его до краев болью, унижением и невыразимым блаженством.       Затем Чонвон изменил угол. Он потянул его за волосы, резко откинув его голову назад, выгибая его спину неестественной, красивой дугой. Одновременно он потянул его руки, скрученные за спиной, вверх, заставляя его грудь выпятиться вперед. Поза была невероятно неудобной, болезненной и невыносимо соблазнительной. Сону вскрикнул, его шея напряглась, глаза закатились.       — Заткнись, — приказал Чонвон, его голос был хриплым. Он ускорил ритм, его бёдра с силой бились о его ягодицы, отдаваясь по комнате гулкими, влажными шлепками. — Хочешь увидеть, как тебя трахают? Хочешь увидеть, какая ты развратная шлюха?       Он не ждал ответа. Одной рукой всё ещё удерживая его запястья, а другой вцепившись в его волосы, он с силой потянул, заставляя Сону подняться. Мгновение неустойчивого равновесия, и вот Сону стоял на коленях, спиной к его груди, его тело было пронзено насквозь. Чонвон обхватил его свободной рукой за горло, не сдавливая, а просто фиксируя, ощущая под ладонью бешеный пульс.       Отражение в темном окне, висевшем напротив кровати, было размытым, но узнаваемым. Сону увидел себя — заплаканное, раскрасневшееся лицо, растрепанные волосы, тело, скованное в унизительной позе, и за своей спиной — тёмный, сосредоточенный лик Чонвона. Это зрелище было шокирующим и возбуждающим до головокружения.       — Вот он, твой портрет, — прошептал Чонвон, следя за его взглядом в отражении. Его движения не прекращались, теперь он толкался снизу вверх, находя под новым углом самые сокровенные, самые чувствительные места внутри него. — «Хороший мальчик» Ким Сону, гордость факультета. А на деле — просто дырка для моего члена.       Сону слушал, и его тело горело от стыда и наслаждения. Его руки, всё ещё заломленные за спину, онемели, но он почти не чувствовал боли. Всё его существо было сконцентрировано на том, что происходило внутри, на этих глубоких, неумолимых толчках, которые раскачивали его, как марионетку, на властной руке на его горле, на этом голосе, который разбирал его на атомы и собирал заново, уже в новом, постыдном и желанном качестве.       Вдруг Чонвон начал ускоряться. Его бёдра работали как поршень, с силой вбивающий его в податливую плоть Сону. Звук кожи о кожу, влажный и прихлопывающий, стал громче, заполнил собой всю комнату, заглушая их прерывистое дыхание.       — Да, вот так и должно быть, — его шепот срывался, превращаясь в хриплые, отрывистые фразы, выдыхаемые в такт движениям. — Никаких нежностей. Ты хотел, чтобы я тебя трахнул? Получи. Получи всё, что заслужил.       Каждое ударное слово сопровождалось особенно жестким толчком, от которого Сону бросало вперед, и только железная хватка Чонвона у его горла и на его запястьях удерживала его на месте.       — Ты весь мокрый, — продолжал он, его голос был густым, как патока, и таким же липким, обволакивающим. — Таешь, как воск, лисичка. Растекаешься у меня в руках.       Внезапно рука, сжимавшая его горло, разжалась. Опора исчезла, и Сону непроизвольно откинулся назад, но Чонвон, не прекращая своего неистового ритма, резко оперся ладонью о матрас позади себя, приняв более устойчивую позу. Его бёдра по-прежнему были прижаты к ягодицам Сону, но теперь он контролировал его не столько силой, сколько неумолимостью своего темпа.       И этот темп стал поистине бешеным. Он долбил его безжалостно, почти механически, словно пытаясь выбить из него душу, вытравить ту самую «лисичку», что так дразнила его весь день. Сону, лишённый жесткой опоры, теперь болтался в его руках, как марионетка с оборванными нитями, его голова беспомощно моталась, а из горла вырывались те самые звуки, которые он так отчаянно пытался подавить.       Это уже не были стоны. Это было тихое, непрерывное хныканье, переходящее в скулёж. Высокий, жалобный, по-звериному откровенный звук, который выходил из него сам по себе, помимо его воли. Он пытался кусать губы, прикусывать язык, но ничего не помогало. Каждый глубокий проникающий толчок вышибал из него этот жалобный визг.       — Тихо, — снова прошипел Чонвон, но уже без прежней свирепости, сквозь собственное тяжелое дыхание.       Но это было невозможно. Сону уже не контролировал себя. Его тело трепетало в лихорадочной мелкой дрожи, слезы текли по его лицу ручьями, смешиваясь с потом и слюной. Он скулил, как щенок, которого бьют, но при этом его внутренности сжимались вокруг Чонвона с судорожной силой, требуя продолжения: больше, быстрее, жестче.       Бёдра Чонвона не сбавляли темпа, они стали ещё быстрее, почти вибрируя. Сону закатил глаза, его хныканье перешло в высокий, тонкий, почти неслышный визг, который рвался из самой глубины его гортани. Он был на грани, его тело сжалось в тугой, трепещущий узел, готовое взорваться от переполнявшего его напряжения.       И вот, когда пик был уже неизбежен, Чонвон снова все изменил. Как будто щелкнув выключателем, он резко сбросил скорость. Бешеный галоп сменился медленным, пронзительно глубоким движением. Он вошёл в него до самого основания, с такой неспешной, властной силой, что Сону аж передёрнуло, и он издал глухой, подавленный стон, больше похожий на предсмертный хрип.       Чонвон замер на секунду, позволив ему прочувствовать всю глубину своего проникновения. Затем он, вынимая почти до самого кончика, так же медленно, неумолимо вогнал себя обратно. Каждое такое движение было отдельной пыткой и отдельным откровением.       И снова его рука нашла шею Сону. На этот раз хватка была иной — не просто фиксация, а демонстративное обладание. Его пальцы сомкнулись на его горле, не перекрывая дыхание, но ощутимо сдавливая, напоминая, кто здесь хозяин, чьё тело является лишь продолжением его воли.       Одновременно с этим он наконец отпустил его запястья. Руки Сону, затекшие и онемевшие, бессильно упали вперёд. Он не успел даже пошевелить пальцами, как Чонвон его опередил.       — Никаких рук, — отрезал Чонвон, его голос был низким и властным.       Сону послушно убрал руки, вцепившись пальцами в смятую простынь. Его плечи тряслись от сдерживаемых рыданий и напряжения. Он был полностью открыт, беззащитен и подчинён.       И тогда Чонвон позволил себе небольшую, почти шутливую жестокость. Его свободная рука, та самая, что только что держала его запястья, взметнулась вверх и с громким, звонким шлепком обрушилась на его ягодицу.       Звук был хлестким, отчётливым. Бледная кожа мгновенно вспыхнула алым румянцем, повторив форму его ладони. Сону взвыл, его тело дёрнулось от неожиданной, сладкой боли, но Чонвон, не прекращая своих медленных, глубоких толчков, тут же пригвоздил его к месту, сильнее сжав пальцы на его горле.       — Не дёргайся, — напомнил он, и в его голосе прозвучала улыбка.       Его ладонь легла на пылающую кожу, уже не шлепая, а сжимая разгоряченную плоть. Затем его пальцы впились в мясистую часть его бедра. Он схватил его с такой силой, что Сону почувствовал, как под кожей проступит синяк. Но это не было больно, это был ещё один якорь, еще одна точка контакта, через которую Чонвон сообщал ему свою волю, свою страсть, свое полное доминирование.       И он продолжил медленно, глубоко. Каждое движение было выверенным ударом по самой сути его существа. Его рука на горле Сону слегка ослабляла хватку, позволяя тому дышать, а затем снова сжималась, когда толчок был особенно сильным, вырывая из его груди сдавленный, хриплый звук. Его пальцы на бедре то сжимались, оставляя белые, а затем багровые отпечатки, то ласково гладили горящую кожу.       Воздух в комнате был густым и тяжелым, пахшим потом, кожей и чем-то острым, животным — запахом распадающихся запретов. Медленные, пронзительно глубокие толчки, казалось, вышибали из Сону душу, но при этом каждый раз достигали самой сокровенной, трепещущей точки внутри него, заставляя всё его тело содрогаться в мелкой, лихорадочной дрожи.       И сквозь этот гул в ушах, сквозь прерывистое собственное дыхание, Сону снова начал различать слова.       — Чувствуешь? — прошептал Чонвон, его губы почти касались уха Сону. Его голос был хриплым от наслаждения. — Чувствуешь, как глубоко? Кажется, я могу достать до твоего горла. Я ведь в самом нутре, лисичка. В самом твоём грязном, горячем нутре. Там, где никто, кроме меня, не бывал.       Сону мог только мычать в ответ, его голова беспомощно моталась. Слезы текли по его вискам непрерывным потоком.       — Ты думал, это будет мило? — продолжал Чонвон, его голос был сладким ядом. — Нежные поцелуи и ласки? После того, как ты весь день вёл себя как самая настоящая шлюха? Нет, милый. Для шлюх только так — жёстко и глубоко.       Он ускорил ритм, но ненамного. Достаточно, чтобы волны удовольствия стали острее, но не достаточно, чтобы они слились в один ослепляющий всполох.       — Ты же этого хотел, да? — он снова шлёпнул его по ягодице, заставляя Сону вздрогнуть. — Когда таскал мои вещи, когда тёрся о меня в ванной, когда смотрел на меня этими своими невинными глазками. Ты же мечтал, чтобы я тебя просто взял и трахнул, как вещь.       — Н-нет… — выдохнул Сону, и это был первый за долгое время членораздельный звук, полный отчаяния и стыда.       — Врёшь, — отрезал Чонвон, и его толчок стал особенно жестким, выбивая из Сону воздух.       И снова он сменил тактику. Он не входил глубоко, но каждый раз бил точно в цель, в тот чувствительный узел внутри, что заставлял все тело Сону содрогаться в мелкой, нервной дрожи. Это было похоже на электрический разряд — короткий, болезненный и невероятно интенсивный.       Сону не выдержал. Его сознание, и так витавшее на грани, начало отключаться под этим шквалом. Его рот беззвучно распахнулся в немом крике, губы дрожали, но не издавали ни звука — лишь прерывистый, сиплый воздух вырывался из его горла. Глаза закатились, обнажив влажные белки, и застыли в точке на потолке, ничего не видя. Все его существо сузилось до одной точки — до того места, где тело Чонвона сливалось с его телом, рождая всепоглощающую бурю ощущений.       Тело Сону, не слушаясь разума, попыталось бежать. Ослабевшие, дрожащие руки, всё ещё упиравшиеся в матрас, внезапно подогнулись. Он попытался наклониться вперёд, упасть на кровать, свернуться калачиком, спрятаться от этого неумолимого натиска, от этих слов, от этого взгляда в тёмном окне, который фиксировал его унижение.       Но Чонвон был начеку. Он почувствовал это движение и его руки, как щипцы, метнулись вперёд. Он поймал Сону за локти, прямо в момент, когда тот начал падать, и с силой, от которой хрустнули суставы, резко потянул его назад, снова прижимая к своей груди. Сону вскрикнул — коротко, испуганно, — его спина с силой ударилась о торс Чонвона.       — Куда? — прорычал Чонвон прямо в его ухо, его голос полоснул по нервам, как лезвие. — Я тебе не дал разрешения уходить. Ты никуда не денешься, лисичка.       Сону бессильно обмяк в его руках. Последняя попытка сопротивления иссякла. Рыдания, которые он пытался сдержать, вырвались наружу. Тихие, прерывистые, по-детски беспомощные всхлипывания сотрясали его грудь. Слёзы, которых и так было уже много, потекли с новой силой, смешиваясь с потом на его щеках, капая на руки Чонвона, сжимавшие его локти. Он плакал от переполнявших его чувств — от боли, от унижения, от невыносимого наслаждения, от полного крушения собственного «я».       Ноги Сону, до этого раздвинутые и беспомощные, инстинктивно сомкнулись. Он свёл бёдра вместе, зажимая свой напряженный, болезненно пульсирующий член между ними, пытаясь хоть как-то унять это невыносимое напряжение, найти хоть каплю облегчения в этом море принудительного удовольствия.       Увидев это, Чонвон ухмыльнулся. Широкая, хищная, довольная ухмылка отразилась в темном окне. Он замедлил движения, превратив их в ленивые, почти небрежные толчки, едва ли не дразнящие.       — А что это у нас? — прошептал он, его голос снова стал сладким и ядовитым. Его взгляд скользнул вниз, к сомкнутым бедрам Сону. — Пытаешься помочь самому себе? Но я же не дал тебе разрешения, милый.       Одна его рука отпустила локоть Сону и скользнула вниз по его животу, к тому месту, где его член был зажат между бёдер. Его пальцы легли на напряженную плоть, едва касаясь.       — Раздвинь ноги, — приказал Чонвон, и в его тоне не было места для возражений. — Сейчас же.       Сону, рыдая, беспомощно замотал головой. Это было последнее, что он мог сделать — жалкий, бессмысленный протест.       Чонвон не стал повторять. Его пальцы сжались, и он грубо, резко раздвинул его бедра своими коленями, снова открывая его взгляду и оставляя его член наедине с прохладным воздухом комнаты, напряженный и беззащитный.       — Никаких поблажек, — проворчал Чонвон, возобновляя свой неистовый темп, будто стирая саму память о той краткой секунде самоутешения. — Ты получишь разрядку только тогда, когда я решу.       — Пожалуйста… — пролепетал Сону, захлебнувшись стоном. — Прошу, Чонвони, умоляю. Я… Мне… мне уже больно, прошу…       Слово «больно», сорвавшееся с его заплаканных губ, повисло в воздухе хрупким, дрожащим кристаллом. Оно было не просто констатацией факта, а ключом, щелкнувшим в замке. В глазах Чонвона, до этого пылавших холодным, неумолимым огнем, что-то дрогнуло. Он не прекратил своих движений, но их характер изменился. Глубокие, выверенные толчки, которые все так же достигали самой сути, но теперь несли в себе не только наказание, но и вопрошание. Действительно ли больно? Или ты просто не знаешь, как еще назвать это чувство, когда тебя разбирают на атомы?       Чонвон наклонился ниже, его грудь прилипла к вспотевшей спине Сону. Его губы коснулись влажного виска, соленого от слез.       — Больно? — прошептал он, и его голос потерял стальной лязг, в нем появились хриплые, бархатные нотки. — А что ты хотел, лисичка? Чтобы после всего, что ты вытворял, я был с тобой нежен? Ты же сам всё устроил. Сам довёл.       Сону замотал головой, пытаясь отрицать, но слова застревали в горле, превращаясь в бессвязное бормотание.       — Я не… я не хотел… чтобы… так…       — Не ври, — Чонвон вогнал в него себя особенно глубоко, заставляя Сону выгнуться и застонать. — Ты хотел именно этого. Хотел, чтобы я сошёл с ума, чтобы я перестал себя контролировать. Ты добился своего. Доволен?       И тут Сону, сквозь слёзы и спазмы, выдавил из себя:       — Прости… Прости, что довёл тебя… до такого…       Эта жалкая, искренняя попытка извиниться стала для Чонвона последним спусковым крючком. Вся ярость, все напряжение дня, казалось, нашли свой выход не в новой вспышке гнева, а в странном, почти нежном понимании.       — Ничего, — выдохнул Чонвон, и его губы растянулись в усталой, почти что ласковой ухмылке. — Я уже придумал, как ты будешь заглаживать вину.       Именно в этот момент его свободная рука, до этого сжимавшая его бедро, наконец-то скользнула вниз. Нежно, почти невесомо, его пальцы обхватили пылающий, забытый член Сону. Прикосновение было шокирующим после долгого игнорирования. Электрический разряд пронзил все тело Сону от основания позвоночника до макушки. Он взвыл — долго, пронзительно, в этом звуке было и облегчение, и новая, ещё более острая агония.       Чонвон возобновил движения бёдрами, но теперь они обрели новый, почти ритуальный ритм. Каждый толчок был выверен, как удар метронома, синхронизированный с движениями его руки. Он входил в него до самого основания, заставляя его внутренности сжиматься от переполняющей полноты, и в такт этому жесту его ладонь скользила по напряженному стволу, от основания к головке, смазанной собственной влагой.       Сону был зажат между двумя полюсами наслаждения — сзади, где его растягивали и заполняли, и спереди, где обещали долгожданную разрядку. Его сознание плыло. Он уже не плакал, не стонал — он издавал какие-то гортанные, животные звуки, его тело полностью расслабилось, отдавшись воле Чонвона.       — Вот видишь, — шептал Чонвон, его голос был густым и мокрым у него за ухом. — Гораздо лучше, когда не сопротивляешься. Когда принимаешь всё, что я тебе даю. И знаешь, чего тебе не хватает для полного счастья?       Он замедлил движения рукой, доводя Сону до исступления, и снова ускорил толчки, заставляя его вздрагивать.       — Члена в твоей глотке, лисичка, — выдохнул он, и в его голосе звенела дикая, почти безумная усмешка. — Вот чего не хватает. Чтобы тебя трахали и спереди, и сзади одновременно. Чтобы тебе окончательно выбило всю дурь из этой красивой головки. Чтобы ты вообще забыл, как тебя зовут, и помнил только мой вкус и мой запах.       Сону забормотал что-то нечленораздельное. Его бёдра начали непроизвольно толкаться навстречу движущейся руке, его спина выгибалась, пытаясь принять в себя больше. Волны удовольствия накатывали все чаще и чаще, сливаясь в один сплошной, огненный вихрь. Он приближался к краю, и это было одновременно страшно и блаженно.       И вот оно, начало конца. Сону застонал — громко, протяжно, почти рыдающе. Звук, неприличный и откровенный, сорвался с его губ, грозя разнести тишину их комнаты.       Чонвон был к этому готов. В тот же миг его ладонь, та самая, что только что ласкала его бедро, резко взметнулась вверх и с силой прижалась ко рту Сону, зажимая его. Звук превратился в глухой, булькающий гул, запертый внутри.       — Тише, тише, — прохрипел Чонвон, не останавливая ни движений бёдер, ни стремительных, почти яростных взмахов руки. — Никто не должен слышать, как ты кончаешь. Это только моё, только для меня.       Зажатый рот, невозможность издать звук, парализовала последние остатки контроля Сону. Его глаза, широко раскрытые, смотрели в никуда, зрачки были расширены до чёрных бездн. Потеряв единственный выход, напряжение ринулось внутрь, сконцентрировалось в одном, невыносимом спазме. Дрожь стала судорожной, всё его тело затряслось, как в лихорадке.       Чонвон чувствовал это каждой клеткой своего существа. Он видел, как набухает в руке член Сону, как кожа натягивается до предела, становясь почти прозрачной. Он видел, как его собственное отражение в окне исказилось в маске первобытной одержимости.       Лишенный возможности кричать и почти дышать, Сону пересек последнюю грань. Его глаза закатились, обнажив белки, веки затрепетали в судороге. Всё его тело напряглось в одной точке, а затем его накрыла волна оргазма, такая мощная, что на секунду ему показалось, будто он умирает. Спазмы сотрясали его изнутри, он бессильно бился в руках Чонвона, его глухие, подавленные стоны прорывались сквозь пальцы. Из уголков его зажатого рта потекла слюна, обильная, неконтролируемая, заливая подбородок и ладонь Чонвона. Он лежал, обмякший, с остекленевшим, ничего не видящим взглядом, пуская пузыри, его тело всё ещё мелко подрагивало.       Чонвон наблюдал за этим с гипнотической интенсивностью. Напряжение в его паху стало невыносимым, почти болезненным. Он продолжал двигаться еще несколько секунд, чувствуя, как внутренности Сону, переживающие послекризисные спазмы, судорожно сжимаются вокруг него, и это сводило его с ума.       И тут до него донёсся звук. Тихий, жалобный, похожий на скулеж раненого зверька. Это Сону, всё ещё находясь в полуобморочном состоянии, не в силах контролировать даже своё горло, издавал эти тонкие, разбитые звуки. Они были полны такой истощающей, такой полной капитуляции, что Чонвон понял — он не может кончить внутри него. Не сейчас. Не после того, как довёл его до такого состояния. Это было бы уже не обладанием, а осквернением.       С рычанием, полным невыплеснутой страсти, он резко вынул себя из его тела. Звук был влажным, окончательным. Сону, лишенный опоры, безвольно рухнул на бок, его тело, липкое и разгоряченное, безжизненно распласталось на простыне. Он лежал, не двигаясь, лишь его грудь судорожно вздымалась, а из приоткрытого рта по-прежнему текла слюна.       Чонвон, тяжело дыша, стоял на коленях над ним. Его взгляд упал на это беззащитное, униженное лицо, залитое слезами и слюной. И в этот момент его охватила новая, всепоглощающая волна желания пометить, оставить свой след на этом лице, которое днём с таким невинным видом сводило его с ума.       Одним стремительным, почти грациозным движением он перекинул ногу через лежащее тело и опустился ему на грудь. Его вес заставил Сону слабо охнуть, но тот даже не попытался сопротивляться. Его глаза, всё ещё стеклянные, смотрели куда-то сквозь Чонвона.       Чонвон взял свой член в руку. Его движения были быстрыми, резкими, почти грубыми. Он не сводил глаз с лица Сону, с его полуоткрытого, влажного рта, с заплаканных глаз.       — Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Смотри, как я кончаю. Это из-за тебя, лисичка. Смотри, до чего ты меня довёл.       Сону медленно, с трудом перевел взгляд. В его мутных глазах не было ни страха, ни отвращения — лишь полная, абсолютная покорность и усталость.       Этого было достаточно. Спустя несколько мощных, яростных взмахов оргазм наконец настиг и Чонвона. С низким, сдавленным стоном, больше похожим на рык, он кончил. Густая, теплая жидкость брызнула на лицо Сону, пачкая его щеку, подбородок, губы. Одна капля повисла на ресницах, заставив его медленно моргнуть.       Чонвон сидел на его груди, тяжело дыша, наблюдая за результатом своего труда. Картина была откровенной, грязной и невероятно интимной. Его «хороший мальчик» лежал под ним, залитый его спермой, слезами и своей слюной, абсолютно разбитый и принадлежащий ему полностью.       Он больше не мог удерживать себя наверху. С глухим стоном, в котором смешались истощение и остаточное наслаждение, Чонвон свалился с него на бок, на свободное пространство матраса. Пружины жалобно взвизгнули. Его рука, тяжелая и непослушная, потянулась через короткое расстояние, разделявшее их, и легла на его влажную, липкую от пота грудь. Ладонь ощущала бешеный, но постепенно замедляющийся стук сердца. Затем Чонвон притянул его к себе, несмотря на то, что они оба были липкими, грязными и совершенно измотанными.       Его губы нашли щеку Сону. Кожа была соленой от слез, влажной от слюны и липкой от его же собственной спермы. Чонвон не испытывал отвращения. Напротив, эта влажность была трофеем, свидетельством его власти и их общей, выплеснутой наружу страсти. Он начал целовать его щеку почти лениво, но с настойчивой нежностью, которую не мог выразить словами. Его губы размазывали белые, засыхающие следы по коже, смешивая их со слезами, стирая границы между болью, унижением и лаской.       Сону лежал неподвижно, лишь его веки медленно дрогнули. Он был слишком разбит, чтобы отвечать на поцелуи, но его тело, привыкшее к Чонвону на глубоком, подсознательном уровне, бессознательно потянулось к источнику тепла. Чонвон чувствовал, как под его ладонью медленно расслабляются напряженные мышцы спины.       — Извращенец, — прошептал Сону.       Его голос был хриплым, сорванным, едва слышным, будто проходящим сквозь толщу ваты. В этом слове не было ни капли настоящего упрёка — лишь усталая, почти что ласковая констатация факта, вымученная слабая улыбка тронула его распухшие губы.       Чонвон фыркнул, и его грудь, прижатая к боку Сону, слабо вздрогнула. Его губы, всё ещё скользящие по щеке, растянулись в улыбку.       — А кто виноват? — пробормотал он в его кожу, его голос был низким и густым от усталости. — Кто целый день изображал из себя недотрогу? Меня, что ли, в извращенцы записал?       — Тебя, — выдохнул Сону, и его рука, слабая и вялая, медленно поднялась, чтобы бессильно шлепнуть Чонвона по плечу. Жест был лишен какой-либо силы, скорее похож на поглаживание. — Это… твоя природа. Скрытый маньяк.       — А твоя природа — провоцировать маньяков, — парировал Чонвон, наконец отрывая губы от его щеки и заглядывая ему в лицо.       Он увидел заплаканные, красные глаза, опухшие губы и размазанную по щеке белизну. Вид был одновременно шокирующим и безумно эротичным. Но сейчас, на смену страсти, пришла острая, щемящая нежность. Он не мог оставить его в таком состоянии.       С тихим вздохом Чонвон заставил себя оторваться от этого теплого, покорного тела. Он сел на краю кровати, чувствуя, как заныли мышцы спины и бёдер. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Он потянулся и открыл ящик, где среди конспектов и ручек лежала полупустая пачка влажных салфеток с ароматом алоэ.       Достав несколько штук, он повернулся к Сону. Тот лежал с закрытыми глазами, его дыхание стало чуть глубже и ровнее, будто он уже начал проваливаться в сон.       — Не спи, — мягко сказал Чонвон, проводя прохладной салфеткой по его щеке.       Он принялся осторожно, почти с благоговением, вытирать его лицо. Салфетка быстро стала грязной и сухой. Он взял вторую, третью. Вытер его шею, грудь, руки. Но чем больше он тер, тем больше понимал: липкость и запах въелись слишком глубоко. Влажных салфеток было катастрофически мало.       Чонвон с досадой посмотрел на смятые белые комки в своей руке. Этого совершенно недостаточно.       — Подожди секунду, — тихо сказал он, проводя ладонью по спутанным волосам Сону.       Он медленно поднялся с кровати. Его ноги, как ватные, едва держали его. Первые шаги к двери были шатающимися, неуверенными, будто он заново учился ходить. Он скрылся в крошечной ванной комнате и вернулся с большим, мягким полотенцем, намоченным в теплой воде. В руке он также сжимал свое собственное, небольшое полотенце для лица, тоже влажное.       Сону не шевелился, лишь следил за ним прищуренными, усталыми глазами.       — Повернись, — попросил Чонвон, и его голос прозвучал удивительно мягко после недавней грубости.       Сону с тихим стоном перекатился на живот. Его спина, тонкая и бледная, была испещрена следами от засосов, которые Чонвон оставил на его бедрах и лопатках. Вид этих меток собственности вызвал у Чонвона новый прилив нежности, смешанной с легким уколом стыда за свою ярость. Он опустился на колени рядом с кроватью и принялся работать влажным полотенцем. Он вытирал его спину, ягодицы, заднюю поверхность бедер, смывая пот и остатки смазки. Движения его были медленными, тщательными, почти ритуальными. Он действовал с той же сосредоточенностью, с какой днём вёл конспекты.       Затем он помог Сону перевернуться на спину и повторил процедуру спереди. Он вытер его грудь, живот, пах, осторожно промокая нежную, чувствительную кожу. Сону лежал с закрытыми глазами, лишь изредка вздрагивая от прикосновения прохладной ткани к особенно разгоряченным участкам кожи. Он позволял делать с собой все что угодно, полностью отдавшись в его заботливые руки.       Теперь Сону был чист. Кожа его дышала, розовая и разгоряченная после трения полотенцем. Он выглядел уязвимым и невероятно юным, почти ребёнком, заботливо укутанным после болезни.       Чонвон отшвырнул грязные полотенца в угол и с облегчением рухнул обратно на кровать рядом с ним. Он натянул на них скомканное, но относительно чистое одеяло, укрыв обоих от прохлады вечерней комнаты, и притянул Сону к себе. Тот безропотно прильнул, уткнувшись лицом в его шею, его дыхание было ровным и горячим на его коже.       Минуты тишины были блаженными. Они лежали, прислушиваясь к биению сердец друг друга, которые постепенно синхронизировались, сливаясь в один спокойный, умиротворяющий ритм.       И вот, в эту идиллическую тишину, Чонвон вложил ложку дёгтя. Он не мог удержаться. Его губы снова растянулись в ухмылке, и он тихо, почти невинно, прошептал ему на ухо:       — Ну, лисичка, не засыпай. Тебе еще эссе писать. О сублимации, помнишь? Старик Фрейд уже соскучился по тебе.       Сону, который уже почти уплывал в объятия Морфея, резко ворохнулся. Он оторвал голову от его плеча и уставился на Чонвона широко раскрытыми, полными возмущения глазами. Затем его кулак, все еще слабый, но уже с большей силой, чем ранее, обрушился на грудь Чонвона.       — Ах ты…! — голос Сону все еще был хриплым, но в нем появились нотки привычного, игривого негодования. — Я… я даже с кровати встать не могу, ты это сделал со мной! А ты про какое-то эссе!       Удар был скорее символическим, но Чонвон с комичной серьезностью потер грудь, как будто ему действительно было больно.       — Так я тебе помешал? — он поднял бровь с преувеличенным недоумением. — А кто целый день на мне висел, отвлекал на парах, не давал сосредоточиться? Я, можно сказать, просто вернул долг. В весьма осязаемой форме.       — Это не называется «вернуть долг»! — Сону попытался приподняться на локте, но его тело тут же просигнализировало острожной болью в мышцах, и он с стоном рухнул обратно на подушку. — Это садизм в чистом виде! Я инвалид. Ты меня покалечил.       — Преувеличиваешь, — фыркнул Чонвон, обнимая его за плечи и прижимая к себе. — Просто немного… перенапрягся. Сублимировал, так сказать, свою энергию. Думай об этом как о практическом применении теории. Очень глубоком применении.       Сону фыркнул, но не стал вырываться из объятий. Напротив, он прижался еще ближе.       — Заткнись, — пробормотал он, но в его тоне уже не было злости, лишь усталая, довольная капитуляция. — Я твоё лицо сейчас сублимирую в эту подушку, если не замолчишь.       — Попробуй, — бросил вызов Чонвон, легонько щекоча его бок.       Сону взвизгнул и извился, пытаясь увернуться, но Чонвон держал его крепко. Их смех, тихий и немного хриплый, заполнил комнату, смывая последние следы напряжения и боли.       В конце концов, они успокоились, запыхавшиеся и уставшие уже по-хорошему. Сону снова устроился в его объятиях, его дыхание стало глубоким и ровным. На этот раз он по-настоящему засыпал.       — Ладно, — тихо проговорил Чонвон, глядя в потолок и гладя Сону по волосам. — Эссе можешь не писать. Я завтра утром напишу.       Сону что-то неразборчиво пробормотал ему в грудь, что звучало как «герой».       — Но только если ты будешь вести себя прилично, — добавил Чонвон с улыбкой в голосе. — Хотя бы до обеда.       Ответом ему был лишь ровный, спокойный звук его дыхания. Сону уснул.       Чонвон полежал еще немного, слушая его сопение, чувствуя тяжесть его расслабленного тела на своей руке. Он знал, что им обоим предстоит принять душ, что нужно будет привести в порядок комнату и себя. Но всё это могло подождать.       Он просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как жар в его крови понемногу остывает, сменяясь глубокой, животной усталостью и странным, безмятежным покоем. Битва была окончена. Война, длившаяся целый день, выиграна. Его лисичка была поймана, приручена и снова выпущена на волю до следующей охоты.       Снаружи доносились приглушенные звуки университетской жизни — чьи-то шаги в коридоре, отдаленный смех. Но здесь, в комнате 312, царила тишина. Маска была сброшена, ритуал завершен. Два «хороших мальчика», сплетенные вместе в постели, нашли своё временное пристанище от мира, который никогда не узнает их тайну. Завтра они снова наденут свои маски. Но сейчас им было нужно только это — тихое дыхание друг друга и знание, что в этом безумии они не одиноки…