Совместное

Хаджимэ вернулся с работы за полночь. Он опустошенно прислонился к косяку у двери, аккуратно прикрыл ее, чтобы не разбудить Нагито, разулся и скинул тяжёлую сумку на пол у вешалок. Каждый раз под конец месяца их гоняли особо жестоко — отчёты и планы (закрытые и незакрытые) выматывали сильнее, начальство давило вопросами о том, где та распиаренная мотивация сотрудников, которые были вынуждены сидеть в рознице и пытаться сделать собственные планы. Хаджимэ, будучи руководителем небольшого сектора, каждую пятницу вынужденно ездил в отдаленные районы, чтобы проверить работу его подчинённых. Дорога была отвратительной, забитой из-за вечернего движения на подъезде к городу, из-за чего он убил в пробке практически два часа. Потом ему стали названивать старшие менеджеры с просьбой быстрее подготовить злополучную табличку с фактическими доходами каждого магазина его сектора, ведь именно в десять, сука, вечера, пока его глаза наливались кровью из-за злости, усталости и мыслей о выходных, которые он опять проведет за ноутбуком в попытке что-то доделать, руководству приспичило капать ему на мозг такой парашей. Ключи от машины он повесил на крючок, где подозрительно не висели ключи Нагито. Может, оставил в куртке. Но и ее не наблюдалось. В груди всколыхнулось жгучее недовольство. Опять шляется со своими друзьями, наверняка придет пьяным и молчаливым — он всегда был таким после гулянок с ними. Пока Хаджимэ умирал на работе с придуманным дьяволом графиком пять через два, Нагито отлично чиллился на два-два, проводя время дома постоянно. Хаджимэ покидал их квартиру примерно в шесть-тридцать, когда Нагито ещё спал в своей комнате и не подавал признаков жизни. Возвращался он к семи. В пять вечера заканчивался рабочий день — вот удача-то, половина населения их города существовала по тому же графику. Поэтому остальные два часа Хаджимэ думал, что продаст свою машину в пробке, обменяв на какого-нибудь чахлого китайца на магистральной улице, где движение шло побыстрее. Нагито возвращался через три часа. В девять вечера он оканчивал работу, когда пробки были всего пару баллов — даже меньше. В десять он, хмурый и ворчащий, заваливался в квартиру, злобно раскидывал вещи и улепетывал в ванную. На вторую свою смену дверь открывал совершенно другой человек: улыбающийся и не такой вялый, знающий, что сейчас можно завалиться с наушниками в комнате, потому что утром никуда не надо. Хаджимэ завидовал. Но работать в таком темпе не смог бы: Нагито был моложе, шустрее, шутил остроумно на тему старческого графика Хаджимэ, и успевал все. Он работал барменом в кафе в соседнем районе, поэтому доезжал на автобусе достаточно быстро, водить не умел и отказывался от предложения Хаджимэ предоставить даже ему машину в случае, если Нагито всё-таки получит права. Они познакомились, когда Хаджимэ, похожий больше на уродливую палку с лужи, чем на человека, писал диплом на пятом курсе, смотря на посетителей кафе вокруг как на будущих жертв его гнева — он так заебался и выдохся, что просто хотел закрыть ноутбук, упасть лицом на стол и поехать крышей. Алло? Психиатрическая лечебница? Да-да, у нас тут невменяемый молодой человек катается по полу и кричит об экономическом кризисе. Нагито был первокурсником, который доебался до уставшего Хаджимэ с тупыми вопросами. Хаджимэ в своем университете подрабатывал местным черным сбытом — конспектами, готовыми работами, даже писал за деньги курсовые, если что-либо понимал в теме — поэтому к нему нередко обращались с просьбами о помощи. Нагито был надоедливым. Просто невыносимо энергичным и каким-то странным. Он попросил помощи в написании контрольной, потом ещё. И ещё. Хаджимэ даже не догадывался, откуда у первокурсника из общежития столько денег, но не возражал, поэтому не заметил, как постепенно их взаимовыгодное положение превратилось в приятельское. Они могли сходить в бар отдохнуть или зависнуть где-то в кафе, и Хаджимэ даже пересмотрел свою позицию касательно Нагито, который оказался восемнадцатилетней головной болью. Хаджимэ наконец окончил институт; по специальности не пошел — его тошнило от всего этого откровенного ужаса за пять лет в стенах любимого университета, и жизнь привела его к нечто похожему на те навыки, которыми Хаджимэ владел. А Нагито не отступал, написывал, спрашивал, интересовался. Хаджимэ даже перестал закатывать глаза, когда видел в три ночи сообщения в духе «ебучая тригонометрия». Постепенно за пару лет дружба окрепла, Нагито даже появлялся у него: они могли в вечер пятницы выпить по бутылке слабого алкоголя под новые популярные сериалы. Хаджимэ как-то признался, что родители подарили ему квартиру на выпуск: пусть он и не смог окончить блестяще универ, но вот в двадцать три года пора было бы уже съезжать, о чем родители неоднократно намекали, желая пожить для себя в загородном особняке. Нагито тогда тоже расщедрился на признания: он подрабатывал весь первый курс, потому что денег совсем не хватало, родители ему никак не помогали, да и с ними он держал очень хлипкий контакт. А к четвертому курсу Нагито… словно переехал к нему. Хаджимэ не возражал против его появления в квартире, сделал дубликат ключей, если тот случайно будет шляться в этом районе и не успеет на общественный транспорт. Хаджимэ действительно чувствовал крепкое доверие и привязанность к нему. Все чаще Нагито проводил с ним время, практически не возвращался в общежитие, и Хаджимэ стало до скрипучей боли его жаль, поэтому двери чужой квартиры стали всегда открыты. Потом Нагито выпустился и окончательно затащил шмотки к нему, заняв привычную вторую комнату. Родители дарили не только с намеком на то, чтобы пиздышь сваливал от них, но и с кричащим плакатом «женись и ебись, внуков хотим». А тут вон как вышло. Вместо невесты растрёпанный бывший студент с неугомонной энергией и дергающимся по утрам глазом. Родители не знали. Хаджимэ не говорил. После того, как он осилил душ и сумел пихнуть телефон на беспроводную зарядку в спальне, Хаджимэ ввалился в кухню и обнаружил там, на свое счастье, чуть теплый ужин. Всё-таки Нагито ушел недавно. В раковине даже посуды не было. Жить с ним оказалось легко: Нагито не свинячил и убирался, умел готовить и не докучал, если видел, что Хаджимэ действительно устал. Иногда, бывало, шумел, и сразу же затыкался по чужой просьбе. Часто они проводили время вместе после работы: смотрели что-то из новинок кино и сериалов, обсуждали игры, у них даже в книгах совпадал вкус. Это оказалось приятным. Единственное, из-за чего Хаджимэ психовал постоянно — гулянки Нагито с сомнительными друзьями, которых он видел дважды. Один раз, когда они зашли за Нагито, и второй, когда сам Хаджимэ подкинул его до сквера, где те его и встретили. Те были мутными и странными, о чем вообще мог говорить с ними такой придирчивый Нагито было загадкой. Может, из-за приближающегося тридцатника он становился более ворчливым, считая всех за придурков. А может, просто не любил, когда Нагито после встреч с теми действительно ходил расстроенным и каким-то апатичным. После ужина злость достигла максимума. Нагито не брал трубку и не реагировал на сообщения, хотя всегда быстро перезванивал, если не отвечал с первого раза. Время близилось к двум ночи, Хаджимэ оторвал взгляд от графиков, едва заслышав щелчок ручки на входной двери. Нагито ввалился действительно пьяным и нервным. Он стащил обувь, швырнул куртку на полку и бросил ключи к ней же. Пронесся фурией в свою комнату и замер, увидев свет на кухне. Они пересеклись взглядами. Хаджимэ взирал на него сквозь стекла очков, которые надевал для поздней работы у ноутбука. Нагито хотел что-то сказать, но в итоге отвернулся и пошел дальше. — И тебе привет, — недовольно сказал вслед Хаджимэ. Плохой день наверняка. Или Нагито просто до того напиздячился дешёвого спирта, что передал управление выебистой суке — а этому амплуа не нравилось ничего. — Чё доебался? — огрызнулась дверь, за которую и спрятался Нагито. Хаджимэ обозлился: отвратительная неделя, вечный недосып и бесконечная работа кого угодно бы подорвали, дай только искру да фитиль. Вот Хаджимэ и психанул. Он откинул очки на стол и пошел в его холодную комнату, окно которой он никогда не закрывал, и уставился немигающим взглядом в хмурое лицо. Нагито сидел на кровати и пытался стянуть теплую толстовку. Ноябрь отвратительной ледяной рукой забирался под одежду, поэтому Хаджимэ с мрачным удовлетворением захлопнул форточку. — Зачем? — Потому что склеп, а не комната, — терпеливо объяснил он. — Что с тобой? Нагито обычно оттаивал и быстро выкладывал все достаточно экспрессивно и с подобными комментариями. На этот раз его бледные из-за улицы губы скривились во что-то похожее на неприятную ухмылку. — Ничего. Выйди из комнаты. — Хватит психовать, — в голосе Хаджимэ надломились мирные нотки. — Объясни. — А ты чё контролируешь меня? — вспыхнул Нагито и ловким движением вскочил на ноги. — В каком месте? — его брови иронично поднялись. — Я тебе никогда ничего не запрещал. — В последнюю неделю ты просто ебал мне основательно мозг. — Это чем же? Хаджимэ хмыкнул на грани смеха. Нагито был похож на злобного взъерошенного воробья, однако в трезвом взгляде плескалась какая-то обида, из-за чего серьезность его слов не оставляла сомнений. Его дрожащий палец ткнулся в сторону Хаджимэ, сбивчивый шепот заставил прислушиваться. — Ты постоянно говоришь о моих друзьях. Постоянно, сука, спрашиваешь, что они из себя представляют, чем они занимаются. Я понимаю, ты им не доверяешь и они тебе неприятны, но обо мне ты подумал? Мне вот вообще не нравится, как ты кривишь лицо, едва я говорю, что иду с ними гулять. — Да потому что после них ты всегда приходишь бухой. — А мне что, под твоим присмотром можно пить? — Нагито огрызнулся и приблизился вплотную. Ни ростом, ни аурой задавить он не мог, поэтому оставалось только злобно смотреть в сощуренные глаза. — Мне двадцать четыре, Хаджимэ. Я самостоятельный человек. — Я тебя не ограничиваю ни в чем, — настойчиво повторил он. — Я призываю быть аккуратнее. После встреч с ними ты приходишь не только пьяным — ещё и сильно подавленным. Что у вас происходит, раз ты настолько… — Да какая разница? Я отдыхаю с ними, понимаешь? — Я тебе запрещал это? — Да вот мы снова по кругу ходим. Нагито протер лицо ладонью, и Хаджимэ смог разглядеть на костяшках намотанный явно в спешке бинт. — Что с рукой? Он застыл, покачав головой. — Ничего. — Утром этого не было. — Все, выйди из комнаты. Я устал. Хаджимэ честно пытался быть взрослым и рациональным. Он редко шел на поводу эмоций и также редко позволял злости выплескиваться на людей. В одиночестве Хаджимэ мог свободно психовать и материться, в обществе же оставался сдержанным. Сейчас что-то натянутое и давно ставшее опасным щёлкнуло. Натяжение оборвалось. — Стоять, — холодно произнес Хаджимэ, схватив Нагито за плечо и разворачивая к себе. — Это что за истерика? — Какая истерика? Я тебе честно сказал, что мы ни к чему не придем. Ты меня не слышишь, ты мне на мозги капаешь ещё с того года! Ведёшь себя так, будто у тебя есть право на это. — Право на что? Переживать за тебя? — против воли губы растянулись в жуткую улыбку. — Ты не мой отец, не моя мать, ты мне ни брат, ни сват, ни супруг, а ведёшь себя так, — повторил он, интонационно нажимая на каждое слово, — будто являешься всеми этими людьми вместе. — Что, статуса дружбы недостаточно для такого? Хаджимэ продолжал стискивать костлявое плечо, проникновенный взгляд вперивался в бегающие в панике глаза. — Недостаточно, — прошептал Нагито и замолчал. Сказал глупость явно. Даже дернулся лицевой нерв, губы опустились в нервной улыбке. Хаджимэ мог бы сейчас цокнуть и уйти, оставить все как есть — наутро Нагито наверняка вернётся к прежнему поведению. Но не сейчас. Не сегодня. — И что ты хочешь? Хаджимэ понял. Сложил все ещё давно, а сегодня окончательно убедился. И почему Нагито за ним бегал, когда они ещё учились в университете, и почему так набивался в друзья. И почему остро реагировал на любое проявление внимания, особенно после того, как они официально съехались. Устраивал ему сцены подобные, словно хотел донести что-то, вложить в голову нужное направление, потому что боялся обличить истинные эмоции в слова. Сейчас вот получилось. Хаджимэ на мгновение только увидел, как тот пошатнулся. А после влетел в кровать и свалился на нее — Хаджимэ с силой, не присущей сдержанному человеку, толкнул его на постель, влез между ног, которые уверенно и словно обыденно обвили его. — Что же ты за сука такая, — хрипло выдохнул он на алое ухо, зачесывая густые волосы. — Этого добивался? — Больше пяти лет, но спасибо, что заметил, — едкий ответ вызвал усмешку, переросшую в тяжёлый выдох. Нагито дёргался, елозил под ним, был одним оголённым нервом. Хаджимэ сминал чужие обветренные губы в остервенелом жадном поцелуе, ловил тихое хныканье, когда намеренно сильно сжимал худые бока, плечи, доставал горячей рукой до коленей. Рука с бинтом вплелась в волосы, другая с коротко остриженными ногтями впивалась в спину под домашней футболкой, Нагито вообще, казалось, сошел с ума — принимал поцелуи, активно ерзал, цеплялся как сумасшедший. Даже серые глаза блестели безумием и горячим желанием. Шея явно была слабым местом — Нагито нервно засмеялся, когда губы накрыли пульсирующие вены, переместились на линию челюсти, оставляя невесомую щекотку, а после спустились в ямку острых ключиц. — Как же до тебя долго доходило, — впрочем, триумф в голосе не вязался с таким грустным высказыванием. — Ты мог просто сказать. — Просто сказать? — Нагито собирался явно начать язвить, но в итоге хлопнул себя по губам, заглушая позорный стон. — Ещё есть комментарии? Горячая ладонь проникла под штаны и надавила на вставший член сквозь белье. Нагито помотал головой и зажмурился, сладко выдыхая. Хаджимэ убедился в том, что того размазало конкретно от простых касаний и удивлённо спросил: — Ты вообще когда-нибудь занимался сексом? Нагито лениво приоткрыл глаза, смотря своими черными дырами в чужие, наполненные похотью и едва заметной нежностью. — Последний раз в восемнадцать лет. До того, как тебя увидел. — И что, все это время мне верность хранил? — Хранил, — румянец после этих слов залил все лицо алым, Нагито стыдливо попытался прикрыться, но его руку перехватила другая. — Смотри на меня. Нагито послушался. Он чувственно выгибался от лёгких прикосновений и раздвигал шире ноги, просил телом больше, и Хаджимэ охотно дал ему это — накрыл член ладонью и быстро принялся дрочить, впитывая каждую эмоцию на розовом от смущения лице. Рука Нагито ловко проникла и через его пижамные штаны, тут уже Хаджимэ тяжело простонал от заданного шустрого темпа. Нагито не мог явно надышаться, хрипел и свистел, стоило им оторваться от поцелуев, утыкался ему в грудь и подкидывал бедра, рука легко скользила по стволу за счёт смазки, все было липким, мокрым, жарким, горячим. Нагито очаровательно распахнул глаза и, дернувшись, сильно выгнулся со стоном, кончая до черноты в глазах. Его рука остановилась на члене Хаджимэ, а через несколько секунд исчезла вовсе. Он пришел в себя, оттолкнул Хаджимэ, что жадно впитывал эмоции, а потом прилип к нему вплотную. Так и вправду было удобнее. Оргазма Хаджимэ достиг быстрее, особенно после собственнического укуса под ключицей, за что Нагито потом обязательно получит пинка. Их дыхание постепенно выравнивалось, комната ощущалась раскаленной до красноты. Зря окно закрыли. Кто же, сука, знал. — Почему не сказал? — Не знал, как это сделать, — сознался Нагито, лёжа у него на плече. — Ты мне казался ужасно неприступным. — Ха-ха, — с иронией откликнулся Хаджимэ; его рука оглаживала белые волосы. — Мог бы и раньше намекнуть. Нагито издал звук, до умиления похожий на мяуканье, уткнулся ему в шею и горячо выдохнул. — Так что с рукой? — Приложился утром о дверь. — Честно? — Ага. — А с друзьями что? — Да я с мрачной рожей приходил, потому что их загоняли девушки домой. Мы даже нормально и не куролесили. — Серьезно? Хаджимэ расслабленно засмеялся. А он-то надумал себе бреда. — Мне теперь нет смысла тебе лгать. — Я рад. Им ещё о многом предстоит поговорить. Хаджимэ обязательно спросит, был ли какой-то замысел во всем этом, но это будет утром субботы. Заранее он послал все руководство нахер, завтра никакой работы — только неугомонный Нагито, его улыбка и много-много разговоров о их будущем. О совместном и точно счастливом.