Мне жаль, что я не понял этого раньше

Гао Ту проснулся от оставшегося запаха ириса, слабого, но безошибочно узнаваемого. Он окутывал его, словно шёпот, нежный и успокаивающий, как будто Шэнь Вэньлан все ещё был рядом. Впервые за, как казалось, целую вечность, он спал крепко, а его беспокойные мысли успокоились и затихли. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, не желая двигаться, боясь, что даже малейшее движение разрушит этот хрупкий момент. К нему вернулось воспоминание о прошлой ночи: ровное тепло руки Шэнь Вэньлана, нежность, скрытая в его упрёке, то, как его взгляд смягчился, когда он попросил его остаться ещё немного. Его губы тронула легчайшая улыбка, нежная, но с оттенком печали. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то оставался рядом с ним, так давно он не чувствовал настоящей заботы. И это был не просто кто-то, а он. Альфа, по которому он втайне тосковал, тот, чьи слова могли ранить, но чьё сердце было мягче, чем у кого-либо другого, — скрытая доброта, о которой знал только он. Это было похоже на сон, который, как он знал, не мог длиться вечно: достаточно сладкий, чтобы согреть сердце, и достаточно горький, чтобы причинить ему боль. Он не мог не усмехнуться своему собственному заблуждению, мягко и горько. Прошлая ночь казалась сном: тепло Шэнь Вэньлана, его забота, его тихая нежность. Но Гао Ту знал лучше. Эта доброта никогда не предназначалась для него, для омеги под маской беты. Шэнь Вэньлан ненавидел омег. Если бы он узнал правду, что Гао Ту был одним из них, это тепло мгновенно превратилось бы в лед. Он бы никогда больше не позволил себе проявить такую нежность, не к омеге, не к тому, кого он презирал по своей природе. Гао Ту потеряет все, что у него есть, даже эту хрупкую близость. Это казалось самой жестокой шуткой судьбы. Тот самый альфа, по которому он тосковал и который, сам того не зная, давал ему ту заботу, о которой он так мечтал, никогда не предложил бы её, если бы знал, кто Гао Ту на самом деле. Так же, как его отец презирал омег, так же, как его мать страдала от этой ненависти, Гао Ту был вынужден похоронить себя под маской. Его мать умоляла его выжить таким образом, жить как бета. И он так и поступил, став невидимым для мира. Каждый значимый для него человек был так или иначе против омег, и тем не менее судьба прокляла его родиться одним из них. Эта мысль терзала его, пробуждая эмоции, которым у него не было сил противостоять. Горечь, печаль, беспомощность — всё давило на грудь, пока не стало трудно дышать. Он не хотел иметь с этим дело, не сейчас. Не тогда, когда хрупкое тепло прошлой ночи всё ещё теплилось в его сердце. Он отбросил все эти мысли, как всегда это делал, и потянулся к единственному известному ему спасению — работе. Его глаза скользнули к часам на тумбочке. Уже два часа дня. Он тихо выдохнул и сел, заставляя себя двигаться, хотя сердце всё ещё болело. Он позвонил в свою компанию, чтобы извиниться за внезапный, незапланированный отгул, но ему сообщили, что Шэнь Вэньлан уже договорился о двух выходных для него. При этой мысли что-то шевельнулось глубоко в его груди. Нежное тепло прошлой ночи вновь прокралось в него, как шёпот. Для него Шэнь Вэньлан был луной — далёкой, недоступной, сияющей так, что он мог лишь любоваться издалека. А сам он был не более чем звездой, которой суждено сиять в тишине, не осмеливаясь пересечь черту. Он презирал себя за то, что скрывал правду, но страх потерять Шэнь Вэньлана перевешивал всё остальное. Если молчание было единственным способом оставаться рядом с ним, он выберет его, довольный тем, что может поддерживать его из тени. Он не стал проветривать квартиру. Едва уловимый след ириса, что остался в воздухе, был хрупкой иллюзией, утешением, в котором он хотел побыть ещё немного. Но Гао Ту и не подозревал, что альфа, которого он больше всего боялся потерять, уже раскрыл его секрет. Шэнь Вэньлан разглядел правду сквозь маску, но вместо того чтобы сорвать её, решил оберегать. Хотя гнев и предательство терзали его, что-то более глубокое пустило корни — нечто, чему он не мог дать название, но и отрицать больше не мог. В тишине ночи Вэньлан дал себе нерушимую, абсолютную клятву: сколько бы Гао Ту ни скрывался, как бы ни крепло молчание между ними, он останется рядом. Это была не просто защита, а невысказанная правда его сердца, признание, которое он пока не осознавал. Гао Ту, возможно, думал, что цепляется за мечту, которой суждено закончиться, не подозревая, что Шэнь Вэньлан уже превратил её в реальность. Независимо от правды, независимо от секретов, альфа будет рядом, тихо взвалив на свои плечи всё, что встретится на их пути. Гао Ту ещё не знал, насколько сильно сердце Шэнь Вэньлана уже привязалось к нему. И даже сам Шэнь Вэньлан ещё не осознал, насколько его сердце связано с Гао Ту. *** В офисе Другой секретарь Шэнь Вэньлана сообщил ему о звонке Гао Ту. Его охватило облегчение, когда он узнал, что Гао Ту проснулся, но оно смешалось с раздражением: как он мог даже подумать о возвращении на работу в таком состоянии? Он не мог разобраться в собственных мыслях. Буря эмоций бушевала внутри него. Беспокойство за Гао Ту: почему он оставался рядом с ним, так страдая? Почему заплатил такую высокую цену, чтобы скрыть свою личность? Злость на Гао Ту за то, что тот так пренебрегает своим здоровьем. Недоумение: почему всё это так глубоко его задевает? И под всем этим — непреодолимая, инстинктивная потребность защитить его, которая одновременно и тревожила, и сбивала с толку Шэнь Вэньлана. Теперь он знал, что Гао Ту — омега, и что тот обманывал его десять лет. Он доверял ему, а в ответ получил предательство. Его ненависть к омегам была глубока, но ради Гао Ту он был готов от неё отступиться. Более того, он обнаружил, что готов, даже отчаянно желает защитить хрупкого омегу. Он хотел оградить Гао Ту от чего или кого бы то ни было, что заставило его скрывать свою истинную сущность. Он знал наверняка, что, если бы с самого начала ему было известно, что Гао Ту — омега, он бы никогда не подпустил его близко. Возможно, он бы даже вовсе его не заметил. И всё же, вот он, с сердцем, скрученным чем-то, чему он не мог дать название, необъяснимо притянутый к хрупкому теплу омеги перед собой. Даже если он этого не понимал, даже если ещё не мог назвать это по имени, он знал одну вещь с абсолютной уверенностью: он не мог позволить Гао Ту уйти. Несмотря на плотный график, он обнаружил, что его раздражает, как сильно он скучает по присутствию своего секретаря. Гао Ту был эффективен, проницателен, всегда точно знал, чего он хочет, и благодаря ему все вокруг работало гладко. Шэнь Вэньлан усмехнулся самому себе из-за этого. «Это не потому, что я скучаю по Гао Ту, — говорил он себе. — Это только из-за работы, из-за того, как всё замедлилось без него. Вот и всё. Чисто профессиональное». Но эта мысль не удержалась. С болезненной ясностью он понял, что хочет видеть Гао Ту каждый день. Он хотел, чтобы тот был рядом, постоянно, и часть его ныла при одной только мысли о потере этого. Он хотел держать его рядом с собой вечно. Он тут же замотал головой, раздражаясь на себя. Он звучал точь-в-точь как тот сумасшедший Хуа Юн, который строил козни, чтобы удержать Шэн Шаою при себе. Шэнь Вэньлан давно знал Хуа Юна и не мог поверить, что думает в том же ключе. Это было нелепо. Он совсем не похож на этого глупца. И все же он не мог полностью это отрицать. Он отказывался верить, что влюбился в омегу. Нет, он не признает этого. Для такого неопытного, как он, не было никакой возможности, чтобы Гао Ту был его первой любовью. Это было абсурдно. Совершенно абсурдно. И все же его грудь сжалась, мысли предавали его, и он немного ненавидел себя за это. Даже эта мысль продержалась недолго. Омега, бета или даже кролик — Шэнь Вэньлану было всё равно. Гао Ту по-прежнему был тем же уязвимым, добросердечным, но при этом сильным человеком, которого он всегда знал. Тем, кто работал на двух работах, пока учился, чтобы оплатить лечение сестры, тем же человеком, который работал сверхурочно, чтобы заработать на операцию для сестры, тем, кто отказывался просто принимать благотворительность, тем, кто настаивал на том, чтобы вернуть каждый маленький пенни, который он был должен. Осознание нахлынуло на него, как мягкая волна: он был точь-в-точь как тот влюблённый безумец Хуа Юн, тот самый, на которого он всегда закатывал глаза. Тот, над которым он смеялся, называя дураком, влюблённым в любовь. Каким же нелепым он должен был казаться, высмеивая чью-то неуклюжую преданность и понимая, что сам ничем не отличается. Он горько рассмеялся над собой — звук, в котором было поровну насмешки и неверия. Насколько же он мог быть глупым? Насколько медлительным? Всё это время он блуждал в чём-то, чему даже не мог дать названия. И всё же это было так. Он не мог с этим бороться. Он принял это, неохотно, мучительно, но со странным облегчением, поселившимся в его груди. Этот волк был безнадёжно, совершенно влюблён всё это время, и ему понадобилось слишком много времени, чтобы это понять. Слишком глупый, слишком упрямый, слишком безнадёжный... возможно, даже глупее того безумца. Но это не имело значения. Больше не имело. Шэнь Вэньлан почувствовал желание обвинить во всём Гао Ту: за то, что тот притворился бетой и рассказывал всем, что ему нужно заботиться об омеге, за то, что сплёл хитроумную паутину, которая мешала Шэнь Вэньлану когда-либо догадаться о правде. И всё же, когда эта мысль возникла в его груди, он горько рассмеялся над собой. Как по-детски, как абсурдно. Вот он, взрослый альфа, оказался перехитрён тем самым человеком, которому он доверял. После того как он закончил работу, он позвонил последнему человеку, с которым хотел поговорить, — Хуа Юну. Хуа Юну не потребовалось много времени, чтобы взять трубку. — Что, хочешь подраться со мной за своего секретаря? — спросил Хуа Юн, как только ответил на звонок. Шэнь Вэньлан усмехнулся: — Хотелось, уж поверь, но я приберегу это на потом. Я отомщу за него, когда мы встретимся лично, — сказал он, всё ещё проклиная альфу собеседника за доставленные им неприятности. — С чего ты взял, что можешь тронуть моего альфу безнаказанно? — ответил Хуа Юн, скорее игриво, чем угрожающе. — Кто говорил о том, что я трону твоего альфу? Это с тобой я буду разбираться, — сказал Шэнь Вэньлан. — Это не проблема. Я позволю тебе это на один раз, так как ты, кажется, становишься немного умнее, чем раньше, — ответил Хуа Юн. — Хуа Юн, что ты имеешь в виду? — спросил он раздраженно. Шэнь Вэньлан хотел задушить этого сумасшедшего тут же, на месте, но успокоил себя. Он позвонил ему по определённой причине, а не для того, чтобы, как обычно, спорить. — Как... как ты помиришься со своим альфой, если когда-нибудь сделаешь ему больно? — спросил он тише, и резкость в его голосе сменилась чем-то почти уязвимым. Он не произнёс этого вслух, но каждое слово несло в себе тяжесть его беспокойства. За фасадом была только одна мысль, занимавшая его разум: он хотел всё исправить с Гао Ту. Хуа Юн не ожидал, что этот упрямый альфа так быстро всё примет. Он тихо забавлялся тем, как быстро его друг, который так долго совершенно не ведал о своих собственных чувствах, смирился с ними. Часть его была искренне рада за Шэнь Вэньлана, но другая часть не могла удержаться от того, чтобы немного его подразнить. — Прежде всего, — сказал Хуа Юн, намеренно насмехаясь, — я никогда не обижу своего альфу. Я не ты. Терпение Шэнь Вэньлана было на исходе. Каждая игривая колкость заставляла его стискивать зубы, молча задаваясь вопросом, почему он вообще позвонил этому сумасшедшему за советом. — Однако, если господин Шэн злится на меня, я буду цепляться за него и извиняться, пока он меня не простит. Я буду стоять на коленях, умолять о прощении, следовать за ним повсюду, безжалостно доставать его, чего бы это ни стоило, — искренне сказал Хуа Юн. Шэнь Вэньлан не мог не закатить глаза на своего бесстыдного, сумасшедшего друга. Такой подход никогда не сработал бы с Гао Ту. Он оскорблял саму личность Гао Ту столько, сколько они знали друг друга. Не было ни единого шанса, что омега так легко его простит. Он позволил своим мыслям блуждать, не подозревая, что сердце Гао Ту уже давно было в его власти. — Хуа Юн, ты действительно думаешь, что это так просто? — возразил он, больше раздражаясь на себя, чем на друга, за то, что обидел Гао Ту. — Я никогда не говорил, что это легко, — ответил Хуа Юн, дразня, но в то же время серьёзно. — Я просто сказал, что сделаю всё, что потребуется, чтобы заслужить его прощение. Затем, с хитрой усмешкой в голосе, он добавил: — Тебе лучше начать вставать на колени и умолять о прощении у секретаря Гао, пока кто-то другой его не увёл. Шэнь Вэньлан замер. Откуда этот сумасшедший узнал об этом так быстро? — Откуда ты это узнал? Ты что, следишь за мной? — его раздражение росло. Хуа Юн, напротив, наслаждался этой редкой возможностью помучить своего лучшего друга. Не каждый день можно увидеть этого упрямого альфу сбитым с толку. — В этом нет необходимости, — сказал Хуа Юн, задействуя все рычаги, чтобы его разозлить. — Ты был слишком очевиден. По правде говоря, ты единственный, кто не осознавал своих собственных чувств. Он огрызнулся: — Чушь собачья, — слишком упрямый, чтобы это принять. Хуа Юн рассмеялся над слепотой друга. — Вэньлан, единственный человек, о котором ты когда-либо говоришь, — это секретарь Гао, и ты всегда заботишься о нём. Даже когда ты посещаешь страну П, ты интересуешься, что он там делает. Неужели ты настолько не обращаешь внимания? Шэнь Вэньлан сжал челюсти, несмотря на себя, на его лице появился румянец. В глубине души он знал, что Хуа Юн был прав. Каждая мысль, каждое беспокойное мгновение так или иначе привязывали его к Гао Ту, невидимой нитью, которая тянула его задолго до того, как он это признал. Он ненавидел себя за то, как сильно ему было небезразлично, но не мог перестать хотеть оставаться рядом, защищать его, как бы ни бунтовала его гордость. — Проваливай, — сказал он, смутившись. — Надеюсь, ты скоро заслужишь его прощение и покончишь со своей холостяцкой жизнью, — весело ответил Хуа Юн, полностью игнорируя оскорбление, прежде чем повесить трубку. Шэнь Вэньлан уставился на стену, словно она хранила все ответы, а слова Хуа Юна безостановочно отдавались эхом в его голове. «Тебе лучше начать вставать на колени и умолять о прощении у Гао Ту, пока кто-нибудь другой его не украл». «Пока кто-нибудь не украл его…» «Украл его…» Повторение фразы ударило его как молния. Его грудь сжалась, мысли понеслись по спирали, он больше не мог этого отрицать. «Я… Я не могу позволить, чтобы кто-то забрал его», — прошептал он себе, его голос был едва слышен. «Гао Ту… Я… он мне нравится. Он мне дорог больше, чем следовало бы… больше, чем я вообще осознаю». Мысль о потере Гао Ту скрутилась в его груди, наполняя его острым, грызущим беспокойством. Гао Ту был его и только его. Внезапно всё остальное показалось бессмысленным. Мысль о жизни без него казалась пустой, бесцветной, будто сам мир рухнет. В этот момент Шэнь Вэньлан понял, что ничем не отличается от Хуа Юна, совершенно одержимого своим альфой. Ничто, абсолютно ничто другое не имело значения без Гао Ту рядом.