do you really care?

Они дошли до небольшого сквера в стороне от главных улиц. Здесь было тихо, лишь изредка пробегали собачники и велосипедисты. Клео наконец сбавил скорость, его плечи окончательно расслабились. — Здесь... нормально, — бросил он, оглядывая скамейки. Выбрал ту, что стояла под большим кленом, в полутени. Манато сел рядом, оставляя между ними почтительное расстояние. Клео этого не заметил — он смотрел на играющих вдалеке детей, и его лицо было странно беззащитным без привычной маски раздражения. — Спасибо, что пришел, — тихо сказал Манато. Клео дернул плечом, все еще не глядя на него. —Не за что. Я же сказал, ненадолго. Наступила тишина, но на этот раз не неловкая, а спокойная. Шелестели листья, доносился смех. Манато наблюдал, как солнечные зайчики играют в темных волосах Клео, и думал, как же он хочет протянуть руку и коснуться их. — Я... — начал Клео и замолчал. Он сжал кулаки на коленях. — Я не умею в это все. В прогулки. В разговоры ни о чем. — Это и не обязательно, — мягко ответил Манато. — Мы можем просто сидеть. Клео наконец повернул голову. Его глаза, такие острые и внимательные на поле, сейчас были полны невысказанного вопроса. —Почему? — спросил он прямо. — Почему ты... со мной? Я же... — он сделал неопределенный жест рукой, будто очерчивая вокруг себя невидимую стену из колючек. Манато не стал отвечать заученными комплиментами. Он подумал и сказал честно: —Потому что ты настоящий. Всегда. Даже когда злишься или ворчишь — это по-настоящему. И когда прячешь цветы в сумку — тоже по-настоящему. Клео замер, его глаза расширились. Затем он фыркнул и отворачивался, но Манато успел заметить, как дрогнули его губы. —Глупости, — пробормотал он. — Я их чуть не помял тогда, в сумке. Пришлось потом ставить в воду. Как последний идиот. Манато не сдержал улыбки. Эта маленькая исповедь значила для него больше, чем любое признание. —Они еще стоят? — Стоят, — коротко бросил Клео, глядя куда-то в сторону. — Выбросить жалко. Ты же наверняка расстроишься. Он сказал это с привычной суровостью, но Манато слышал скрытый смысл: «Мне они нравятся. Мне нравится, что ты их подарил». — Спасибо, что не выбросил, — сказал Манато. Клео ничего не ответил. Но через минуту он осторожно, почти невзначай, приблизил свою руку на скамейке так, что их мизинцы почти соприкоснулись. Это был крошечный, почти неуловимый контакт, но от него по всему телу Манато пробежали мурашки. Они так и сидели молча, под раскидистым кленом, слушая город и чувствуя тепло друг друга через этот единственный point of contact. Никаких громких слов, никаких страстных признаний. Только тихое понимание, проходящее по едва соприкоснувшимся мизинцам. И для обоих это было совершенством. Они просидели так, может, десять минут, а может, целую вечность. За это время солнце опустилось еще ниже, отбрасывая длинные тени, а воздух наполнился вечерней прохладой. Клео первым нарушил молчание. Он не отодвинул руку, но его голос прозвучал немного хрипло: —Начинает холодать. И у меня завтра утренняя тренировка в семь. Манато кивнул, понимая, что это не отказ, а констатация факта. Клео действительно был человеком расписания и обязанностей. —Да, уже поздно, — согласился он. — Пойдем домой? Клео встал, и их мизинцы на секунду крепче прижались друг к другу, прежде чем потерять контакт. Он потянулся, и его кости хрустнули. —Ладно. Только не тащись, как черепаха. Они пошли обратно тем же маршрутом. На этот раз Клео не спешил. Его шаг был ровным, спокойным. Он больше не напоминал загнанного зверя, а скорее... человека, который наконец-то нашел свой темп. Когда они приблизились к своему дому, Клео снова заговорил, глядя прямо перед собой: —Это... это было нормально. Неплохо. Манато улыбнулся. Высшая похвала. —Мне тоже. Они остановились у подъезда. Клео порылся в кармане за ключами, его движения были немного более резкими, чем обычно. Манато терпеливо ждал, наблюдая, как тот пытается вставить ключ в замочную скважину с преувеличенной концентрацией. — И... спасибо. За прогулку, — пробормотал Клео, наконец распахнув дверь. — Всегда пожалуйста, — тихо ответил Манато, следуя за ним внутрь. В прихожей пахло кофе и чистотой — знакомый, уютный запах их общего дома. Клео первым делом направился на кухню, будто проверяя, все ли на месте. Манато видел, как его взгляд на секунду задержался на скромном букете гербер, все еще стоявшем в банке на подоконнике. — Смотри, не разбей ничего, — бросил Клео через плечо, исчезая в ванной. Манато улыбнулся, снимая куртку. Он знал, что это не упрек, а странный ритуал, их обычный вечерний сценарий. Но сегодня в нем чувствовалась какая-то особая, едва уловимая мягкость. Когда Клео вернулся, его волосы снова были мокрыми от умывания. Он прошел в спальню, бормоча что-то о разбросанных носках Манато. Но когда Манато вошел вслед за ним, он уже лежал на своей половине кровати, уткнувшись в телефон, и на его губах играла легкая, почти незаметная улыбка. Они не говорили о прошедшем вечере. Не было в этом нужды. Весь этот разговор уже прошел там, на скамейке, в молчании и в тепле едва соприкоснувшихся мизинцев. И теперь им оставалось только засыпать под привычные звуки друг друга — под ровное дыхание Клео и уличный свет, падающий из окна на их общую спальню. Приглушенный свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, окрашивая комнату в мягкие тени. Они лежали в своей кровати, каждый на своей стороне, сохраняя вежливую дистанцию, которую сами же установили. Тишину нарушало лишь негромкое шуршание простыни, когда Клео ворочался с боку на бок. Манато лежал на спине, глядя в потолок и чувствуя, как напряжен каждый мускул его тела. Он знал, что Клео не спит. Слышал его сбивчивое дыхание. — Клео? — тихо позвал он, почти шепотом. — Что? — последовал мгновенный, немного резкий ответ. Манато повернулся на бок, лицом к его спине. В полумраке он видел лишь смутный контур его плеч. — Можно я... — он запнулся, сердце заколотилось где-то в горле. — Можно я тебя поцелую? В комнате повисла такая густая тишина, что стало слышно тиканье часов в соседней комнате. Клео замер, его спина стала неестественно прямой. — Зачем? — наконец выдавил он, и голос его прозвучал неестественно высоко. — Просто... хочу, — честно ответил Манато. Еще одно тягучее молчание. Потом Клео медленно, будто против своей воли, перевернулся на спину. Его глаза в темноте блестели, широко открытые, испуганные и вопрошающие одновременно. — Ладно, — прошептал он, и это больше было похоже на стон. — Только... быстро. Манато приподнялся на локте, навис над ним, отбрасывая тень. Он чувствовал, как дрожит его собственная рука, и видел, как нервно вздрагивает веко Клео. Он наклонился. Их губы встретились неуверенно, неловко. Нос Манато больно ткнулся в щеку Клео. Губы Клео были плотно сжаты, он лежал неподвижно, как каменный. Поцелуй длился секунду, maybe две, и был больше похож на столкновение. Манато отстранился, сердце разрывалось от стыда и разочарования. —Прости, я... Но он не закончил. Клео вдруг резко приподнялся, схватил его за лицо обеими руками и снова притянул к себе. Второй поцелуй был не лучше первого — такой же неуклюжий, торопливый, отчаянный. Их зубы стукнулись, дыхание спуталось. Они разъединились, тяжело дыша. В темноте было видно, как горят щеки Клео. — Дурак, — выдохнул он, но его руки все еще сжимали лицо Манато. — Совсем не умеешь. — А ты умеешь? — сдавленно спросил Манато, чувствуя, как по его лицу разливается глупая, счастливая улыбка. — Нет, — хрипло признался Клео и снова поцеловал его, на этот раз чуть медленнее, чуть мягче. Все еще неловко, все еще неумело. Но уже без страха. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, Клео плюхнулся на подушку и натянул одеяло до подбородка. — Спокойной ночи, — пробормотал он, отворачиваясь. Но его нога под одеялом осторожно нашла ногу Манато и осталась лежать рядом. Манато лег рядом, все еще чувствуя на губах тепло и легкую дрожь. —Спокойной ночи, Клео. И эта неловкость, эта неумелость были прекраснее любого идеального поцелуя из кино. Потому что они были их первые. И потому что после них Клео все равно прижался к нему ногой, как бы говоря: «Никуда не уходи». Резкий, пронзительный звук разорвал утреннюю дрему. Манато поморщился, прежде чем осознал, что это не его будильник — мелодия была слишком агрессивной. Это звонил телефон Клео. Рядом с ним под одеялом что-то зашевелилось и издало нечленоразделенное ворчание. Клео, не открывая глаз, вынырнул из-под подушки и потянулся к тумбочке, тыкая в экран с заспанной яростью. — Что? — его голос был хриплым от сна и прозвучал как выстрел. Из телефона донесся веселый, слишком бодрый для субботнего утра голос Киры. —Приятно познакомиться, «Что»! А я — Кира. Тот самый друг, которого ты не предупредил, что вернешься домой живым и невредимым после вчерашней «прогулки». Ну? Как успехи? Манато притворился спящим, но не мог сдержать улыбки, уткнувшись лицом в подушку. Он чувствовал, как Клео замер, а затем все его тело напряглось, как у кошки, увидевшей огурец. — Какие еще успехи? — просипел Клео, понизив голос. — Я сплю. — В семь утра в субботу? Не верю. Ты либо уже на пробежке, либо случилось нечто экстраординарное, — продолжала Кира, и в ее голосе слышалось неподдельное веселье. — Например, твой «разговор о тактике» затянулся допоздна. — Ничего не затянулось! — Клео сел на кровати, отчего пружины жалобно скрипнули. Он провел рукой по лицу. — Все закончилось вовремя. Мы пошли домой. Все. — Ага, «все», — протянула Кира. — Значит, Манато жив, здоров и не спрятан в шкафу? В этот момент Манато не удержался и тихо фыркнул в подушку. Клео тут же обернулся и ткнул его локтем в бок. — Он здесь, — сквозь зубы произнес Клео. — И он спит. Как и все нормальные люди в это время. — Ой, извините, что помешала вашему... совместному сну, — язвительно сказала Кира. — Ладно, ладно, оставлю вас. Но, Клео? — Что еще? — Рада за тебя. Правда. — И, прежде чем он успел что-то ответить, она положила трубку. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь уличным шумом. Клео все еще сидел, сжимая в руке телефон. Манато перевернулся на спину и осторожно приоткрыл один глаз. Клео смотрел на него. Его волосы торчали в разные стороны, на щеках застыли подушки, а в глазах читалась смесь раздражения, смущения и чего-то еще... более мягкого. — Ты слышал? — хрипло спросил он. — Частично, — признался Манато, его улыбка уже не скрывалась. — Кажется, Кира за нас рада. Клео фыркнул и плюхнулся обратно на подушку, отворачиваясь. —Надоедливая. Больше никогда не буду ей ничего рассказывать. Но он не отодвинулся. Наоборот, его спина снова оказалась в паре сантиметров от Манато, теплое приглашение в только им двоим понятном языке. Манато придвинулся ближе, осторожно обняв его за талию и прижавшись лбом к его лопаткам. Клео замер на секунду, а затем расслабленно вздохнул, его рука легла поверх руки Манато. — Дураки вы все, — пробормотал он в подушку, но в его голосе не было ни капли злости. За окном начиналось новое утро. Их первое утро после того поцелуя. И несмотря на дразнящий звонок Киры, на всю эту неловкость и смущение, в воздухе витало ощущение чего-то невероятно правильного. Как будто пазл, наконец, сложился.