из октавии, с любовью

      Его не называли Скэриэлом. Это имя возникло позже — в момент, когда он решил отделиться от навязанного образа, стать чем-то иным, чем то, что от него ждали. При рождении ему дали другое имя, благозвучное, аккуратно подобранное. Оно не было проклятием, но и не было благословением. Оно просто… было не его выбором.              Имя, данное ему при рождении, значило «подарок». Какой тонкий жест иронии.              Он никогда не был подарком — ни для своего отца, ни для Ромуса, ни для семьи, чью фамилию ему запрещали называть в доме. Он был напоминанием. Ошибкой. Позором, аккуратно упакованным в дорогие ткани и выращенным в уединении на отцовские деньги. Не в бедности, но и не в любви.              Его детство прошло вдалеке от столицы, в доме, где стены были выкрашены в пастельные оттенки, а окна выходили на равнодушные пики гор. Дом этот был оплачен отцом, как и гувернантки, репетиторы, лошади, книги, медицинское обслуживание и такое бесценное для отца молчание.              У него не было нужды ни в чём. Но была нужда — во всём.              В письмах к гувернёрам его называли «сыном», в официальных бумагах — «на попечении». В устах матери звучало совсем другое слово.              Полукровка. Ненужный. Брошенный.              В их доме никто не произносил это вслух, но Скэриэл знал, кем он был, и кем ему не дали стать. Всё, что он имел — учителя, книги, даже этот огромный дом — было щедро отмерено, выдано в меру, ни каплей больше.              Отец приезжал иногда. Молчаливый, выбритый до холодного блеска, со взглядом, полным холодности и надменности. Он садился напротив, говорил несколько фраз, спрашивал об успеваемости. Никогда — о страхах. Никогда — о снах. Потом вставал, клал руку на плечо, будто хотел что-то сказать, но передумывал. И уезжал.              Скэриэл запоминал все его приезды как короткие, сдержанные сцены одного и того же спектакля: «Ты вырос. Я рад. До следующего раза». Иногда с подарком, иногда с советом. Никогда — с извинениями.              Мать заполняла эту тишину, с ней всё было иначе. Вечером за чаем, в утренней тишине, сквозь поцелуй в лоб она повторяла:              — Он не любит тебя. У него там настоящая семья. А ты — просто ошибка, которую он предпочёл исправить деньгами. Он выбрал их. Он любит их, не тебя. Он стыдится тебя, потому никогда не заберет тебя к себе.              Сначала Скэриэл не верил, потом стал сомневаться, а потом — начал ненавидеть.              Это была система, и он в неё не входил. Никто не строит дом вокруг трещины.              Жизнь в Тритикуме было компромиссом. Его отправили туда не за лучшей жизнью — за тишиной. Подальше от Ромуса, от Совета, от семейных пересудов. Подальше от фамилии.              Он учился. Цеплялся за знания, как за возможность сказать: я существую. Всеми силами он пытался стать достойным внимания отца, но каждый раз ощущал, что тому нет до него никакого дела.              Он должен был сдать выпускные экзамены через неделю. И пока другие дети получали письма с благословениями, обещаниями, заученными речами, он уже приготовился к тишине. Ему и правда долго ничего не приходило.              До сегодняшнего утра.              Скэриэл не сразу распечатал конверт. Долго держал его в руках, как будто боялся сломать нечто хрупкое. Бумага была плотной, запах — едва уловимый, как от старых книг. Он провёл пальцем по шероховатой бумаге, прочитал своё имя. Его настоящее имя. Почерк — отцовский, безупречно выверенный, со сдержанным наклоном.                     «Дорогой Э.,              Сегодня я пишу два письма: твоему брату Готье и тебе.              Так сложилось, что между вами никогда не было возможности стать по-настоящему близкими, хотя, возможно, в иной жизни вы бы даже подружились. Не знаю, принесёт ли тебе это письмо облегчение или, напротив, вызовет раздражение, но я всё же считаю своим долгом его написать.              Перед выпускными экзаменами принято обращаться к детям с напутствием. Формальность, которую я некогда принял от своего отца, и которую, как оказалось, не способен обойти и сам. Я писал Гедеону, я пишу Готье, и теперь — тебе.              Не думай, что ты получил это письмо по обязанности. Мне бы хотелось верить, что, прочитав его, ты хотя бы на мгновение усомнишься в том, что я был к тебе равнодушен. Я понимаю, что это трудно — не видеть человека, не слышать его голос, не чувствовать рядом, и всё же надеяться, что ему не всё равно. Сложно верить в привязанность, когда она не подтверждается делом. Возможно, и глупо. Но тем не менее — я не был к тебе равнодушен. Просто делал выбор, который тогда казался мне правильным.              Ты рос отдельно от нас не потому, что мне было стыдно, и не потому, что я хотел избавиться от ответственности. Я видел, как устроен Ромус, как устроена система, и знал, что в доме, где каждый шаг — на виду, где каждый взгляд на полукровку сопровождается шёпотом за спиной, тебе не будет жизни. Ты был бы не сыном, а поводом для обсуждений, раздражителем, угрозой чужому порядку.              Я не мог этого допустить.              Я выбрал для тебя другое — уединение, покой, безопасность. Всё, что было в моих силах.              Да, этот выбор стоил тебе семьи. Да, он был удобен и для меня — я этого не отрицаю. Возможно, я обманул себя, прикрыв слабость заботой. Возможно, поступил проще, чем следовало, но если я и совершил ошибку — то ради того, чтобы уберечь тебя от худшего.              Ты стал взрослым. Умным, собранным, твёрдым. Ни одна из черт, которые я вижу в тебе сейчас, не была мне чужда в молодости, но в отличие от меня, ты рос на фундаменте одиночества и сопротивления, а не традиций и поддержки. И, несмотря на это — или именно поэтому — ты стал тем, кем стал. Упрямым, независимым, порой резким, но гордым и достойным. Я уважаю это и опасаюсь одновременно.              Ты часто говоришь о желании поступить в Академию Святых и Великих, я знаю это. Я видел твои заявки, слышал от твоих учителей. Это решение кажется тебе вызовом. желанием доказать что-то. Может быть — мне, может быть — им, но позволь мне быть откровенным: я не считаю этот путь верным.              Я не говорю это, чтобы отговорить тебя. Я слишком хорошо знаю, что давление вызывает только сопротивление, лишь хочу, чтобы ты задумался — неужели месть или стремление разрушить систему изнутри стоит той цены, которую тебе придётся за это заплатить? Академия — не только место учёбы, это ловушка. Она не примет тебя, проглотит и выплюнет. Или — сделает похожим на тех, кого ты всю жизнь презираешь.              Ты учился в Тритикуме. Там есть выдающиеся учебные учреждения — не столь известные, но не менее достойные. Если ты захочешь, я оплачу любое образование в Европе. Франция, Германия, Англия — где угодно. У тебя есть ум, амбиции, характер, и я хочу, чтобы ты использовал их не для того, чтобы разрушить, а для того, чтобы строить. Мир меняется не на аренах, где правят сила и презрение, а в тихих кабинетах, где принимаются настоящие решения. Я желаю тебе, чтобы ты оказался не в пекле, а на таком месте.              Ты не обязан соглашаться. Знаю, ты не из тех, кто принимает советы без сопротивления, но если я могу дать тебе что-то кроме денег — то это знание: у тебя есть выбор, и ты не обязан повторять чужие ошибки, чтобы доказать собственную силу.              Мне сложно подобрать слова. Я не тот, кто умеет говорить о чувствах. Особенно тебе, особенно сейчас. Возможно, тебе покажется, что я всё ещё отстранён, что говорю с тобой, как с чужим.              Но правда в том, что ты не чужой.              Ты — мой сын. Не по милости, не из жалости, а по самой сути.              Ты — часть меня, которую я не смог вписать в привычную картину мира, но которая всегда оставалась со мной, никогда не покидала сознания.              Я не могу вернуть тебе утраченное детство, не могу подарить воспоминания, которых у нас не было, но могу признать: ты достоин большего, чем получил, и если мне ещё позволено быть тебе полезным — я буду.              Береги себя. Делай выбор — не вопреки мне, а ради себя.              С любовью и заботой, твой отец.              Уильям Хитклиф              P.S. Твоё имя редко звучит в моём доме, но всегда звучит в моём сердце.              P.P.S. Если ты выберешь Академию, и она не примет тебя, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.»              Он хотел бы сжечь его. Оставить недочитанным. Отмахнуться — поздно, теперь не надо. Но не смог.              Он прочёл письмо один раз. Затем — снова. И снова. Вслух. Тихо, как будто пытался поймать в этом тексте нечто большее, чем написано. То, что может быть между строк.              Он не почувствовал злости сразу. Она не вспыхнула, как обычно, нет, она росла медленно с каждым «я хотел как лучше», с каждым «ты достоин». С каждым словом, в котором звучала забота, отстранённая и запоздалая.              Это письмо не было признанием в любви и тем более не было покаянием. Это была речь от человека, который всю жизнь учился говорить только то, что не может повредить. Человек, знающий цену словам и потому выдающий их строго по счёту.              Но всё же… это письмо было.              Отец не оправдывался, не прикидывался. Он видел его таким, какой он есть. Не как отголосок семьи, не как угрозу, не как чужого. Просто — как сына. Сложного, неудобного, нежеланного, но всё же — сына.              Скэриэл вспомнил, как в девять лет спросил мать, почему отец не забирает его в Ромус, и услышал:              — Потому что ты — не его семья.              Теперь это «сын» от него звучало как вызов.              Скэриэл медленно положил письмо на край стола. Не в ящик — на видное место. Он будет на него смотреть каждый день, пока идёт подготовка к экзаменам.              Он не изменил своего решения. Он всё ещё собирался подать заявку в Академию. Не ради мести, но ради доказательства. Не только отцу, не только этим надменным чистеньким Хитклифам, но всему миру.              Он собирался вернуться туда, где его не ждали, и заткнуть всех, кто считал его лишним. Посторонним. Неуместным. Недостаточным.              И как бы не осторожничал в своих словах отец, Скэриэл всё ещё был Хитклифом, имел право не просить, а требовать.              И он докажет это всем или сожжёт эту систему к чертям.