Оттенки Справедливости

К огромному удивлению Рин, совместная жизнь с Юки оказалась на удивление легкой и даже… приятной. После первоначального шока от ее бьющей через край энергии, яркой одежды и постоянной болтовни, Рин начала привыкать. Громкий смех Юки, который сначала резал слух, постепенно превратился в привычный фоновый шум, в признак того, что она больше не одна в этой большой, пугающей комнате. Юки, несмотря на всю свою кажущуюся ветреность, обладала врожденным чувством такта и уважением к чужим границам. Она всегда стучала, прежде чем войти. Всегда спрашивала разрешения, прежде чем привести гостей, и если видела хоть тень дискомфорта на лице Рин, мгновенно находила предлог отменить встречу или перенести ее в другое место. А еще Юки отчаянно пыталась ее накормить. Это превратилось в своеобразную, молчаливую игру между ними. Сначала это были мелочи — пакетик дорогих орешков «случайно» забытый на столе Рин, экзотический фрукт, который Юки «не смогла доесть». Потом, заметив, как Рин с явным любопытством разглядывала в ее холодильнике маленькую баночку с карамельным пудингом, Юки на следующий день «случайно» заказала целую коробку таких же. — Ой, представляешь, не на те кнопки нажала! — щебетала она, с виноватым видом расставляя два десятка баночек на полке. — Жалко, если добро пропадет. Поможешь? А то у меня аллергия на лактозу… наверное. Рин боролась сама с собой. В ее голове громко звучал язвительный, полный презрения голос матери: «Никогда ничего не бери у богатых! Они бросают тебе кость, как уличной собаке, только чтобы посмеяться над твоей бедностью! Где твоя гордость?! Ты позоришь меня!». Но манящий аромат карамели был таким соблазнительным, а искренняя, чуть виноватая улыбка Юки — такой обезоруживающей. Перебарывая вбитые годами установки, Рин робко брала одну баночку, стараясь делать это как можно незаметнее, и сердце Юки таяло от этого маленького, но такого важного жеста доверия. Этот хрупкий, только начавший зарождаться мир был безжалостно разрушен во время очередного вечернего видеозвонка с матерью. Рин, как обычно, отчитывалась о своих академических успехах, стараясь угадать настроение матери и подобрать правильные слова. В этот момент в комнату бесшумно вошла Юки с небольшой тарелкой, на которой горкой лежали аккуратно нарезанные кубики манго. — Рин-рин, я тут подумала, тебе срочно нужны витамины для мозга! — прочирикала она и, заметив работающую камеру на ноутбуке, приветливо помахала рукой в экран. — Добрый вечер, Курокава-сан! Хочу угостить вашу дочку самым спелым манго! У Рин внутри все похолодело. Лицо ее матери мгновенно изменилось, натягивая маску идеальной, любящей и благодарной родительницы. — О, какая у вас замечательная и заботливая подруга, доченька! — пропела она слащавым голосом. — Спасибо вам огромное, Юки-сан, что так хорошо заботитесь о моей Рин. Она у меня такая скромная, сама никогда не попросит. Но Юки не была глупой. Она увидела ледяной холод в глазах женщины, который совершенно не соответствовал ее медовым речам. Что-то здесь было очень не так. Что-то фальшивое и… злое. — Я выйду в коридор, тут связь лучше, — тихо сказала Рин, поспешно закрывая ноутбук и выходя из комнаты с телефоном в руке. Юки лишь молча проводила ее взглядом, и кусочки страшного пазла в ее голове начали складываться. В коридоре Рин молча слушала ядовитый шепот из телефона. — Что это было?! — шипела мать. — Я тебе что говорила?! Ты опять позоришь меня! Позволяешь этой избалованной девчонке подкармливать тебя объедками с барского стола, будто ты нищенка! Прекрати это немедленно! Рин не выдержала. Она сбросила звонок и выбежала на общий балкон, чувствуя, как горячие, злые слезы обжигают щеки. За ней почти сразу выбежала Юки. — Эй, — мягко начала она, кладя руку ей на плечо. — Что случилось? Это из-за меня? И Рин сломалась. Она выплеснула все. О своей нищете, о вечном чувстве унижения, о своей глупой гордости. О своих дурацких стереотипах насчет богатых, и о том, как Юки их безжалостно рушит одним своим существованием, и как ей стыдно принимать ее доброту, потому что голос матери кричит внутри, что это неправильно, что это унизительно. Юки слушала очень внимательно, не перебивая, а потом крепко взяла ее за плечи и заставила посмотреть на себя. — Рин. Посмотри на меня. Ты правда думаешь, что мне больше не на что потратить деньги моих родителей? Что я покупаю тебе этот дурацкий пудинг, потому что считаю тебя «бедной»? Нет! Я делаю это, потому что мне нравится видеть, как загораются твои глаза, когда ты его ешь. Мне нравится делать тебе приятное. Просто так. Это не про деньги. Это про… дружбу, наверное. И если твоя мама этого не понимает, то мне искренне ее жаль. Она, кажется, очень несчастный человек. Рин смотрела в честные, слегка рассерженные глаза Юки, и ее мир снова переворачивался. Может быть… может быть, Юки была исключением? Может быть, ей действительно можно было доверять? — Но… она будет звонить. Она будет спрашивать. Она… она может узнать. — Значит, мы будем играть, — решительно сказала Юки, и в ее глазах блеснул знакомый азартный огонек. — Я буду подыгрывать. Но ты должна знать правду. Я — на твоей стороне. Всегда. Что бы ни случилось. И Рин, разрываясь между страхом перед матерью и зарождающимся доверием к этой странной, но такой искренней девушке, впервые сделала осознанный выбор. Она выбрала подругу.

***

Если блок с Утахимэ и Нобарой был для Рин нейтральной территорией, а ее собственный блок — островком относительного спокойствия, то блок Зенинов стал ее персональным адом на земле. Они полностью игнорировали любые ее просьбы или замечания насчет шума. Громкая музыка гремела до глубокой ночи, их пьяные гости постоянно ошивались в общем коридоре, оставляя после себя мусор и запах перегара. Они реагировали только на замечания Хироми (когда он был в настроении их делать) или на возмущенные крики Юки, которая не боялась скандалить. Но когда их не было рядом, Рин оставалась совершенно беззащитной. А ее гордость не позволяла ей просить помощи. Она просто терпела, стиснув зубы и надевая наушники. Однажды вечером ее терпение лопнуло. На следующий день был важнейший семинар у Акиры, а грохот басов из соседнего блока буквально сотрясал стены, не давая ей сосредоточиться. Юки и Цубасы, как назло, не было дома, а Хироми, судя по доносившимся оттуда голосам, скорее всего, был там же, в компании Наои. Вне себя от ярости, она даже не постучала. Она просто с силой распахнула дверь их блока. Гостиная была полна дыма, людей и громкой музыки. Наоя Зенин, вальяжно развалившись на диване в окружении своих прихлебателей и нескольких вызывающе одетых девиц, разливал по стаканам какой-то дорогой алкоголь. Рин мельком заметила странную, болезненную близость между ним и его сестрой Май, которая сидела почти у него на коленях с совершенно пустым взглядом, но тут же выбросила это из головы. — Сделайте тише! Немедленно! — выкрикнула она, пытаясь перекричать музыку. Наоя медленно повернул голову. На его красивом, но неприятном лице появилась ленивая, презрительная усмешка. — О, смотрите-ка, кто к нам пожаловал. Наша маленькая праведница. Мышка-выскочка. Простолюдинка решила поучить нас манерам? Он лениво поднялся, взял со стола стакан, плеснул туда виски и подошел к ней. — Может, тебе просто нужно расслабиться, а, Курокава? Выпей с нами. Сразу подобреешь. Он с наглой усмешкой начал подносить стакан к ее губам. Рин отреагировала мгновенно, инстинктивно. Резкий удар по его руке снизу — и стакан взлетел в воздух, разлетаясь на мелкие осколки и обдавая их обоих липкой, пахучей жидкостью. Лицо Наои исказилось от ярости. — Ах ты ж дрянь! Ничтожество! Прежде чем она успела среагировать, он схватил ее за горло. Его пальцы, холодные и неожиданно сильные, сжались на ее шее. Он поволок ее из гостиной в коридор и с силой впечатал спиной в холодную стену. У Рин перехватило дыхание. Животный ужас, знакомый до боли, парализовал ее. …руки матери, такие же сильные, беспощадные, сжимают ее горло. «Ты — причина всех моих бед! Ты во всем виновата! Лучше бы я сделала аборт!»… Ее попытки вырваться становились все слабее. В глазах начало темнеть. — Наоя, прекрати! Ты ее убьешь! — из своей комнаты выбежала Маки, пытаясь оттащить его от Рин. — Схватить ее! И держать! — рявкнул он своим дружкам, не разжимая пальцев на горле Рин. Рин начала задыхаться, отчаянно царапая его руки. Она видела его лицо совсем близко, его глаза, горевшие безумным, маниакальным удовольствием от власти, от ее беспомощности, от самого акта насилия. И в этот момент, словно из ниоткуда, появился Хироми. Он не кричал. Он не угрожал. Его тело действовало быстрее мысли. Один шаг — и его кулак, сжатый добела, как камень, врезался точно в челюсть Наои. Сухой, резкий звук удара эхом прокатился по коридору. Наоя отлетел в сторону, хватаясь за лицо и выпуская Рин. Она, судорожно хватая ртом воздух, сползла по стене на пол. Между бывшими приятелями завязалась жестокая, яростная драка. На шум из комнат начали выбегать другие студенты. Вместо того чтобы разнять дерущихся, они достали телефоны. Вспышки камер, глупые возгласы, смешки. И никто, казалось, не замечал девушку, сидевшую на полу, обхватив колени руками и мелко дрожавшую всем телом. — Хватит! Прекратите немедленно! — раздался громкий, уверенный голос. Это были Юджи и Мэгуми, возвращавшиеся откуда-то. Они единственные, не раздумывая, бросились разнимать дерущихся. Итадори, используя свою нечеловеческую силу, буквально оторвал Хироми от Наои, а Мэгуми с трудом удерживал разъяренного Зенина, который сыпал проклятиями и угрозами. Хироми, хоть и получил пару синяков и рассеченную бровь, был на удивление холоден и собран. Его удары были не хаотичными, а методичными, точными, нацеленными не на то, чтобы покалечить, а на то, чтобы причинить максимальную боль и унижение. Он бы победил. Он уже побеждал. — Рин! Боже мой, Рин! — к ней подбежали Нобара и Утахимэ, которые тоже вернулись в общежитие. Увидев ее состояние — бледную, с красными следами на шее, дрожащую, — они, забыв о своей недавней вражде, осторожно взяли ее под руки и повели к себе в блок. Там, в относительной безопасности их комнаты, Рин наконец дала волю слезам. Она плакала навзрыд, не от страха перед Наоей. Она плакала, вспоминая тот страшный день из прошлого, когда ее собственная мать, человек, который должен был ее защитить, чуть не задушила ее, обвинив во всем, что случилось с ней из-за отчима. Она плакала, как маленькая, покинутая, преданная всеми девочка, а Нобара и Утахимэ, не зная всей правды, просто сидели рядом, неуклюже гладили ее по спине и протягивали салфетки. Когда в комнату влетела бледная от ужаса и беспокойства Юки (которой кто-то уже успел позвонить), она увидела странную картину: ее заклятая соперница Нобара осторожно вытирала слезы Рин своим платком, а чопорная Утахимэ принесла стакан воды и заваривала какой-то успокаивающий чай. Взгляд Нобары, когда она увидела Юки, был сложным: смесь раздражения, беспокойства за Рин и чего-то еще, непонятного, что заставило Юки смутиться. В тот же вечер Хироми позвонил отцу. — Мне нужна твоя помощь. Нужно поставить на место одного ублюдка. Наою Зенина. На другом конце провода наступила долгая, ледяная тишина. — Сын, — голос отца был холоден, как сталь. — Зенины — это не та семья, с которой стоит воевать из-за девчонки. Я ничего не могу и не буду делать. Забудь. Хироми молча сбросил вызов. Снова. Опять. Эта проклятая, гнилая система, где связи и деньги решали все, а человеческая жизнь и достоинство не стоили ничего. Он думал, что давно смирился с этим. Но сегодня, увидев первобытный ужас в глазах Рин, он почувствовал, как старая, почти забытая рана в его душе снова начала кровоточить. Война была объявлена. Негласная, подковерная, но оттого еще более опасная. И на кону стояло нечто гораздо большее, чем просто правила поведения в общежитии.