Оттенки Справедливости

Между ними выросла стеклянная стена. Невидимая, холодная, но абсолютно непробиваемая. Рин и Хироми начали существовать в параллельных вселенных, которые странным и мучительным образом занимали одно и то же пространство их блока. Они научились рассчитывать свои маршруты до миллиметра, чтобы случайно не столкнуться в узком коридоре или на кухне. Если он был в гостиной, она оставалась голодной в своей комнате. Если она сидела за столом с учебниками, он запирался у себя, включая музыку на полную громкость. Но иногда избежать контакта было невозможно — на общих лекциях, в библиотеке, у входа в общежитие. И в эти моменты воздух между ними становился таким густым и наэлектризованным, что его, казалось, можно было резать ножом. Рин боялась даже дышать рядом с ним, чувствуя на губах фантомный привкус вишни, табака и его кожи. Она старалась смотреть сквозь него, игнорировать его присутствие, но предательское тело каждый раз реагировало легкой дрожью и жаром внизу живота. А Хироми… он смотрел. Не в открытую, нет. Украдкой. Когда думал, что она не видит. Когда она, закусив губу, сосредоточенно конспектировала лекцию, и прядь иссиня-черных волос падала ей на лицо. Когда она тихо смеялась над какой-то шуткой Юки, и в уголках ее глаз собирались морщинки. Когда она хмурилась, пытаясь разобраться в сложной юридической формулировке. Эти взгляды — долгие, внимательные, полные непонятной смеси нежности, вины и темного желания — были почти незаметны для большинства, но совершенно очевидны для Юки и Цубасы. И для двух хищников, затаившихся в ожидании — Наои и Акиры. Слухи, подогретые размытым фото с балкона, расползлись по факультету со скоростью лесного пожара. Таинственная брюнетка Хигурумы. Все ломали голову, пытаясь угадать ее личность. Репутация Хироми как отъявленного плейбоя была общеизвестна, но столь же хорошо был известен и его «тип»: высокие, фигуристые блондинки или девушки с волосами неестественно ярких цветов. Статусные. Заметные. Броские. А тут — кто-то явно миниатюрный, темноволосый. К облегчению Рин, студенток, подходивших под это расплывчатое описание, на факультете было немало. И ей крупно повезло, что на том ужасном фото ее длинные волосы были отброшены вперед, полностью скрывая лицо, когда он целовал ее шею. Она была в относительной безопасности. Пока. Наоя выбрал выжидательную позицию. Он видел, как Хироми смотрит на эту простолюдинку. Он видел напряжение между ними. Это все еще могло быть не она. Но все его звериные "инстинкты" кричали об обратном. Нужно было собрать больше доказательств, подождать удобного момента, а затем нанести удар. Болезненный. Унизительный. И желательно — чужими руками. А вот Акира Стерлинг решил действовать немедленно. Он осторожно, но методично «окучивал» Рин еще с первого курса. Тогда это было просто долгосрочной инвестицией — талантливая, наивная, неиспорченная, с красивыми глазами. Теперь же, после публичного унижения от Хигурумы и явного интереса соперника, она стала для него целью номер один. Он не мог допустить, чтобы ее девственность досталась кому-то другому, а тем более — Хигуруме. Это было делом принципа. Битвой самцов за желанный трофей. Он начал «случайно» оставлять ее после пар под предлогом обсуждения ее «выдающейся» курсовой работы, которую он якобы взял под свое личное кураторство. Он «неожиданно» встречал ее в маленьком кафе неподалеку от университета, где она подрабатывала официанткой по вечерам, или «случайно» сталкивался с ней в университетском книжном магазине. Рин, со своими глубоко укоренившимися комплексами и идеализированным образом «принца», упорно не видела в этом ничего, кроме профессионального интереса и обычной человеческой доброты. Ведь он всегда был так внимателен ко многим студенткам, особенно к тем, кто показывал успехи в учебе. А что касается того поцелуя на балконе… это был импульс. Алкоголь. Его дьявольский шарм. Она — просто очередная жертва его обаяния, одна из многих. Но где-то очень глубоко, на самом дне подсознания, эта мысль вызывала странное, горькое удовлетворение. Я все-таки достаточно хороша, чтобы сам Хигурума Хироми потерял голову и поцеловал меня. Это был крошечный, почти неощутимый толчок для ее растоптанной самооценки. Хироми поначалу пытался игнорировать навязчивое присутствие Акиры рядом с Рин. Пытался убедить себя, что ему все равно. Что она сама выбрала этот путь. Но ревность — зеленое, ядовитое, удушающее чудовище — начала медленно пожирать его изнутри. Это снова произошло на одном из семинаров Акиры. Обычная дискуссия о прецедентном праве незаметно переросла в ожесточенную словесную дуэль между ним и Хироми. Большинство студентов восприняли это как захватывающее интеллектуальное шоу, битву двух титанов юриспруденции. Рин тоже наблюдала с интересом, хотя и с легким раздражением — они снова отнимали время у обсуждения действительно важных вопросов. Но Юки, Цубаса и Нобара прекрасно понимали — они спорили не о тонкостях интерпретации закона. Они спорили о ней. — Ставки принимаются! — прошептал Цубаса на ухо Юки, которая сидела рядом. — Я ставлю сотню йен на то, что наш Ледяной Принц снова поцелует ее до конца этой недели. Просто чтобы доказать свое превосходство. — А я ставлю двести на то, что этот мерзкий Стерлинг скоро получит по своей смазливой морде, — так же тихо ответила Юки, с ненавистью глядя на самодовольного преподавателя. Следующим полем битвы стало то самое маленькое кафе, где Рин подрабатывала. Акира превратился в завсегдатая, неизменно садясь за столик в ее зоне обслуживания и оставляя щедрые чаевые. А потом начал приходить и Хироми. Он молча садился за соседний столик, заказывал черный кофе и просто сидел, наблюдая. Началась странная, молчаливая дуэль. Кто оставит больше чаевых. Суммы росли с каждым днем, становясь просто абсурдными для такого скромного заведения. Рин сначала удивлялась, потом начала раздражаться, а затем — злиться. Она видела в этом не борьбу за ее внимание, а унизительное соревнование двух избалованных богачей, которые швыряются деньгами, как будто она — какой-то приз на аукционе. Однажды вечером ее терпение лопнуло. Она подошла к их столикам, молча положила перед каждым оставленные ими купюры и холодно произнесла: — Стоимость моего обслуживания включена в счет. Мне не нужна ваша милостыня. И я была бы очень признательна, если бы вы оба выбрали для своих встреч другое заведение. Вы отпугиваете нормальных посетителей. Слухи об этом инциденте в кафе не утихали целую неделю. Для всех было абсолютно очевидно, что происходит. Для всех, кроме самой Рин. Апогей наступил через несколько дней. Акира под предлогом поздней консультации начал провожать ее с работы до самого общежития. И однажды вечером у ворот их уже ждал Хироми, небрежно прислонившись к старой кирпичной стене и медленно куря. — Заблудились, Стерлинг-сенсей? — лениво протянул он, выпуская кольцо дыма. — Аудитории факультета находятся в совершенно другой стороне. — В отличие от некоторых праздношатающихся личностей, я провожаю даму до дома, Хигурума-кун, — с притворной вежливостью ответил Акира. — В моем мире это называется галантностью. — А в моем — навязчивым преследованием, — глаза Хироми опасно сузились. — Особенно когда дама явно не в восторге от такого сопровождения. — Ты что, ревнуешь? — попал в самую точку Акира, и его улыбка стала хищной. — С чего вдруг ты так зациклился на Рин, Хигурума? Неужели маленькая мышка смогла прогрызть дыру в твоем ледяном сердце? Хироми стиснул зубы так, что заходили желваки. — Не твое собачье дело. А вот ты чего к ней прицепился, как репей? Ищешь новую игрушку? — Я? — Акира повернулся к Рин, которая стояла между ними, чувствуя себя загнанной в угол, и улыбнулся ей своей самой обезоруживающей улыбкой. — Все очень просто. Рин мне нравится. По-настоящему. Рин почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она смотрела на Акиру, на его красивое, «искреннее» (как ей все еще казалось) лицо, и не могла вымолвить ни слова. Нравлюсь? Я? Ему? — А теперь твоя очередь отвечать, Хигурума, — продолжал давить Акира, наслаждаясь произведенным эффектом. — Или ты просто любишь портить жизнь и себе, и другим? — Он снова повернулся к Рин, его голос стал мягким и вкрадчивым. — Кого ты выберешь, Рин? Его — холодного, эгоистичного циника, который играет с тобой? Или меня? Это было слишком. Она посмотрела на самодовольное лицо Акиры, потом на напряженное, темное, полное непонятной боли лицо Хироми. Она не могла больше этого выносить. Она просто развернулась и побежала прочь, не разбирая дороги. Заперевшись в своей комнате, она сползла по двери, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и привести мысли в порядок. Акира. Ее прекрасный, недосягаемый принц. Признался ей в симпатии. Но почему… почему она не чувствовала радости? Почему вместо этого ее мысли снова и снова возвращались к тому пьяному, неправильному, но такому обжигающему поцелую на балконе? Может быть, это было не только из-за алкоголя? Может быть, она сама этого хотела? Она вспомнила все его странные, противоречивые поступки: как он дрался за нее с Наоей, как принес ей ту тяжелую коробку, как неуклюже извинился запиской за глупую шутку, как бережно держал ее волосы, когда ее тошнило… Это же… это же так похоже на те дурацкие любовные романы и мангу, которые она тайком читала перед сном! Смелость, рожденная отчаянием и внезапной, пугающей надеждой, взяла верх. Она выскочила из комнаты и, не стучась, ворвалась в комнату Хироми. Он стоял на балконе спиной к ней и нервно курил, нарушая собственное обещание. Но ей сейчас было все равно. — Хигурума… я… — начала она, не зная, что сказать. — Что? — перебил он резко, даже не оборачиваясь. Его голос был холодным, как лед. — Что ты хочешь услышать, Курокава? Что тот пьяный поцелуй что-то значил? Не смеши меня. Ты была просто удобным вариантом в тот момент. Пьяная, доступная, сама вешалась на шею. Он лгал. Отчаянно, беспощадно лгал ей и самому себе. Страх. Паника. Старая, незаживающая травма — все кричало внутри него. Нельзя! Не подпускай! Она уйдет, как мать! Она разобьет тебе сердце! Сделай ей больно первым! — Ты не в моем вкусе, Рин, — продолжал он рубить сплеча, и каждое слово было как удар ножом. — Очнись и посмотри на себя в зеркало. Ты — бедная, закомплексованная зубрилка с кучей проблем. Для меня это была просто мимолетная развлекуха. Ничего больше. Поиграли и хватит. Рин не видела лжи в его голосе. Она слышала только слова. Жестокие, унизительные слова, которые били точно в ее самые больные точки, в ее неуверенность, в ее страхи. Она подбежала к нему и со всей силы влепила ему пощечину. Звук удара был оглушительным в ночной тишине. Он даже не шелохнулся, продолжая стоять к ней спиной. Она выбежала из его комнаты, из их блока, добежала до своей кровати, забилась под одеяло и зарыдала — горько, безутешно, как никогда раньше. Юки, молча вошедшая в комнату, просто села рядом и обняла ее, бросая полные ненависти взгляды в сторону стены, за которой жил человек, только что растоптавший сердце ее подруги. Цубаса, слышавший весь этот короткий, но разрушительный диалог из своей комнаты, вышел на балкон. Он посмотрел на неподвижную спину Хироми, на окурок, тлеющий в его руке, с презрением, которого никогда раньше не испытывал к своему другу. Он молча вернулся к себе. Дружба между ними дала глубокую трещину. Хироми остался один на балконе. Его сердце бешено колотилось. Он хотел закурить еще, но зажигалка выскользнула из дрожащих пальцев. Он попытался достать другую сигарету, но сломал ее пополам. Горячие, злые слезы — слезы боли, страха и ненависти к себе — потекли по его щекам. И тут он вспомнил о Наое. О его пустых глазах. О запахе травки. Забвение. Он быстро умылся ледяной водой, пытаясь стереть с лица следы слабости. Не стучась, вошел в блок Зенинов. Проигнорировал томную, полураздетую Май, которая валялась на диване с отсутствующим взглядом. Нашел Наою в его комнате. Подошел к его тайнику, достал небольшой сверток с марихуаной, сел в кресло напротив и начал молча забивать косяк. Дым наполнил легкие, и боль начала медленно отступать, уступая место густой, вязкой пустоте. — Тяжелый вечерок, дружище? — лениво протянул Наоя, наблюдая за ним с кривой усмешкой. — Если хочешь развлечься, можешь взять Май. Мне сегодня не до нее. Хироми посмотрел на почти невменяемую девушку на диване, на синяки на ее руках, на пустоту в ее глазах. — Убери ее отсюда, — процедил он сквозь зубы с неприкрытым отвращением. — Кого угодно, Зенин. Но только не эту.