Оттенки Справедливости

Наоя Зенин вернулся в университет через две недели отсутствия, но он был уже не тем. На его шее, если присмотреться, все еще можно было различить едва заметные, тонкие следы, напоминавшие царапины — память о косе Рин. Он ненавидел ее до глубины своего гнилого сердца, но теперь к этой всепоглощающей ненависти примешивалось нечто новое, холодное и липкое — страх. Это было второе зерно страха, проросшее рядом с тем, которое когда-то посеял в его душе дядя Тодзи. Он отчаянно боролся с этим унизительным чувством. Пытался сохранять привычную маску высокомерия. Но тело не лгало. Когда Рин проходила мимо в коридоре, он инстинктивно делал шаг в сторону, лишь бы их плечи случайно не соприкоснулись. Он избегал ее взгляда, отводя глаза. И это видели все. Видела и Рин. И она, не стесняясь, наслаждалась своей маленькой, тихой победой над этим жалким подонком, еще недавно казавшимся ей всесильным чудовищем. Эта молчаливая война против общего врага еще больше сблизила ее с Маки. Их объединяло не только общее презрение к Наое, но и общая страсть. Рин стала чаще заглядывать к Маки в комнату под предлогом совместной подготовки к семинарам. Они часами могли обсуждать тонкости уголовного права или хитросплетения корпоративных споров, и Рин с удивлением обнаружила, что нашла в этой колючей, сильной девушке ту самую интеллектуальную искру, которую когда-то видела в Хигуруме. Это была замена. Неполноценная, конечно, лишенная того электрического напряжения, но такая необходимая ей сейчас, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Юки наблюдала за их растущей близостью со стороны, и ее сердце неприятно сжималось от укола ревности. Сначала она убеждала себя, что это просто дружеская ревность. Что ей не хватает внимания Рин, ее тихой, сосредоточенной компании, их ночных разговоров под теплым пледом. Но потом, однажды вечером, заглянув в комнату Маки и увидев, как Рин и Маки сидят рядом на полу, окруженные стопками книг, и увлеченно спорят о какой-то статье конституции, и как Рин вдруг искренне, звонко смеется над какой-то едкой шуткой Маки — так, как она давно уже не смеялась с ней, с Юки, — она все поняла. Это было не про дружбу. Все это время, с самой их первой встречи, с того момента, как она увидела эту маленькую, хмурую, но такую невероятно сильную и упрямую девочку, ее неудержимо тянуло к Рин. К ее скрытой силе, к ее отчаянной уязвимости, к той странной, колючей нежности, которая иногда пробивалась сквозь ее броню недоверия. Она списывала это на любопытство, на материнский инстинкт, на желание «приручить» и отогреть дикого, замерзшего зверька. Но теперь, видя ее рядом с Маки, такой увлеченной, такой… счастливой, Юки осознала болезненную правду. Она хотела Рин. Не как подругу. И Юки приняла решение. Хигурума сам разрушил свой шанс, превратившись в жалкое, саморазрушающееся существо. Акира был просто мерзким хищником, недостойным даже ее презрения. А Маки… Маки была Зенин, опасной, непредсказуемой и слишком похожей на Рин. Она, Юки, не отступит. Она не отдаст свою Рин никому из них. Она завоюет ее сердце. В пятницу вечером она подкараулила Рин после последней пары. — Рин-рин! — ее голос звучал нарочито беззаботно и весело. — Пойдем сегодня развеемся? Только ты и я. Сходим в тот новый бар на Гиндзе, пропустим по паре коктейльчиков? Отметим твою блестящую победу над этим уродом Зенином! Рин колебалась. Ей ужасно хотелось провести вечер дома, с книгой и чашкой чая. Но Юки смотрела на нее такими умоляющими, щенячьими глазами… К тому же, она чувствовала себя немного виноватой, что стала меньше уделять ей времени. — Ладно, — сдалась она. — Но только один коктейль. И спать не позже одиннадцати.

***

Все начиналось как обычно. Шумный, переполненный модный бар. Громкая музыка, смех, легкая болтовня, обсуждение последних сплетен факультета. Но чем больше Юки пила (а пила она быстро и много, не брезгуя смешивать шампанское с крепкими, сладкими коктейлями), тем смелее и настойчивее становилась. Сначала — мимолетные, как бы случайные прикосновения к руке Рин во время разговора, которые можно было списать на ее обычную экспрессивность. Затем — комплименты, слишком личные, слишком частые, слишком фокусирующиеся на ее внешности. Поцелуи в щеку при прощании с какими-то случайными знакомыми, которых они встретили у барной стойки — слишком долгие, слишком близкие к уголку губ. Когда они, уже изрядно выпившие, возвращались пешком к общежитию по опустевшим ночным улицам, Юки вдруг резко остановилась под тусклым светом одинокого фонаря, притянула опешившую Рин к себе и попыталась ее поцеловать. По-настоящему. В губы. Звонкая пощечина прозвучала оглушительно в ночной тишине. Это был чистый "инстинкт". Слепой, животный ужас, рефлекс, выжженный в ее подсознании в тот страшный день много лет назад, когда пьяный отчим, зажав ее в темном углу, силой отнял ее первый, неумелый, детский поцелуй, оставив после себя лишь липкое чувство омерзения, беспомощности и панического страха перед любой мужской близостью. Только Хироми, с его необъяснимой, пугающей, но такой притягательной связью, смог тогда, на балконе, пробиться сквозь эту ледяную стену боли. Но Юки… Пьяная. Обиженная. Отвергнутая. Униженная. Перед самым выходом из дома ей снова звонили родители. Ультиматум. Либо она немедленно прекращает «эти свои мерзкие игры в бисексуальность» и выходит замуж за их старого, но баснословно богатого делового партнера, либо они лишают ее всего — денег, квартиры, положения в обществе, будущего. Она поставила все на эту ночь. Она ошиблась, решив, что Рин просто не понимает своих истинных желаний, что ее нужно лишь немного подтолкнуть, показать, как может быть хорошо… Пощечина отрезвила и разбила ее окончательно. Она посмотрела на Рин — испуганную, непонимающую, с красным отпечатком ее ладони на щеке — глазами, полными слез и такой вселенской, невыносимой обиды, что Рин стало по-настояшему страшно. Юки резко развернулась и побежала прочь, в темноту, глотая рыдания. Нобара как раз возвращалась с поздней тренировки по кэндо, когда из-за угла, едва не сбив ее с ног, вылетела Юки. Она больно толкнула Нобару плечом, но даже не заметила этого, промчавшись мимо, как раненая лань. Нобара хотела было крикнуть ей вслед что-нибудь едкое в своем стиле, но увидела блеск слез на ее щеках в тусклом свете фонаря. И, не раздумывая ни секунды, забыв про усталость и боль в мышцах, бросилась следом. На крышу. Опять. Черт, только не это! Юки стояла на самом краю, там, где не было никакого ограждения. Ночной ветер трепал ее светлые волосы и тонкое шелковое платье. Она раскинула руки в стороны, словно собираясь взлететь, и медленно, страшно балансировала на грани, играя со своей жизнью. Она, казалось, не замечала задыхающуюся от бега и ужаса Нобару, стоявшую в нескольких шагах позади. — Прощай, — тихо сказала она в темноту, и в ее голосе не было ни страха, ни отчаяния, лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. Она слегка качнулась вперед, делая последний шаг в пустоту. Это стало триггером. Нобара с диким, первобытным криком рванулась вперед, в последнюю долю секунды успев схватить Юки за талию и с нечеловеческой силой рвануть ее назад, на себя. Они обе рухнули на твердую, холодную поверхность крыши, далеко от смертельно опасного края. Нобара лежала на спине, тяжело дыша, а Юки — на ней, безвольная, обмякшая, как сломанная кукла. Нобара судорожно обнимала ее хрупкое тело, чувствуя, как бешено колотится ее собственное сердце от пережитого ужаса и запоздалого осознания того, что она могла не успеть. Она осторожно перевернулась, нависая над Юки, заглядывая в ее пустые, расфокусированные, заплаканные глаза. И, не в силах больше сдерживать то, что так долго душило ее изнутри, начала целовать ее — лицо, веки, мокрые от слез щеки, дрожащие губы — отчаянно, яростно, почти зло, словно пытаясь вдохнуть в нее свою собственную жизнь, свою собственную волю. И сквозь каждый поцелуй шептала слова, которые так долго боялась признать даже самой себе. — Я… Тебя… Люблю… Идиотка! Слышишь?! Люблю! Не смей так больше делать! Никогда! И эти слова, эта неожиданная, обжигающая страсть в голосе и губах Нобары, стали для Юки спасительным разрядом дефибриллятора, перезапустившим ее остановившееся сердце. Хотя бы она меня любит. Хотя бы? И тут пришло осознание. Она начала прокручивать в голове все их встречи, все колкости Нобары, все ее косые, полные непонятной злости взгляды. Это была не ненависть. Это была боль. Боль от неразделенного, запретного, такого неправильного, с точки зрения ее мира, чувства. Она была так ослеплена своим эгоизмом, своей жалостью к себе, своим глупым наваждением по имени Рин, что совершенно не замечала под самым носом эти карие глаза, полные страдания и отчаянной, непризнанной любви. И она начала целовать Нобару в ответ. Неуверенно, неумело, но искренне. Да, к ней была симпатия. Физическое влечение? Безусловно, Нобара была красива своей дикой, необузданной красотой и силой. Любовь? Нет. Пока нет. Но это была надежда. Настоящая. Теплая. Спасительная. Рин, прибежавшая на крышу следом за Нобарой, увидела эту сцену — двух девушек, сплетенных в тесных объятиях на холодной бетонной плите под безразличным светом полной луны. Она все поняла. И, чувствуя себя абсолютно лишней в этот момент зарождения чего-то нового и хрупкого, тихо отступила назад, в тень лестничной клетки. Она побежала к Маки, ворвалась к ней в комнату, схватила ее за руку, потащила за собой в комнату Утахимэ, которая уже мирно спала, бесцеремонно разбудила ее и, перебивая друг друга, они втроем начали сбивчиво рассказывать про крышу, про Нобару и Юки, тактично умолчав о том, что предшествовало этому — о пощечине Рин. Когда Утахимэ, наконец вникнув в суть рассказа и осознав, что произошло на крыше, вместо ожидаемого осуждения или нравоучений, вдруг просияла и радостно всплеснула руками. — Ну наконец-то! Свершилось! — воскликнула она с неожиданным энтузиазмом. — Я уж думала, они так и будут друг друга собаками обзывать до самого выпуска! Слава Ками! Парни — Юджи, Мэгуми и Цубаса, — прибежавшие на шум из блока девушек и пытавшиеся выяснить, что случилось, были решительно выдворены Маки за дверь. «Не мужское это дело!» — строго заявила она. На следующее утро весь факультет стал свидетелем нового чуда (или скандала, кому как). Юки Цукумо и Нобара Кугисаки шли по коридору главного корпуса, открыто держась за руки. Юки, сияющая и снова полная своей обычной бьющей через край энергии, время от времени наклонялась и игриво целовала Нобару то в макушку, то в плечо. Нобара при этом краснела до корней волос, но смотрела на Юки с таким нескрываемым обожанием и нежностью, что ни у кого не оставалось сомнений в искренности их чувств. Наконец-то. Она была в объятиях той, к которой так отчаянно и так безнадежно тянулось ее сердце. А Юки… Юки пока старалась не думать о будущем, о родителях, о последствиях. Она просто наслаждалась этим новым, пьянящим, таким правильным ощущением — быть любимой по-настоящему. Наслаждалась тем, как нежный, хрупкий цветок их странных, но таких настоящих отношений только-только начинал распускаться навстречу солнцу.