Ирония судьбы, или слёт gayparty!

Никита закрыл дверь и облокотился на неё. Женя весь горел, то ли от стыда, то ли от возбуждения. В таком состоянии он подошёл к Никите. — Зачем вы это сделали? — Хотел убедиться. А вы не сильно-то сопротивлялись для человека, у которого невеста в другом городе. Никита отошёл от двери и направился в квартиру. ­— Нет, почему вы не рассказали им про Ипполита? ­— Чтобы друзья тыкали меня носом, что я встречаю Новый Год с каким-то проходимцем?! Они и так меня считают... — Я не проходимец. Неужели Вы этого не понимаете? Я несчастный человек. — Как будто несчастный человек не может быть проходимцем. — Как же вы теперь предъявите им настоящего избранника? — А настоящего, наверно, уже и не будет. Он взял тарелки со стола и пошёл на кухню. Женя за ним. — Почему я всё время должен вас утешать? Почему меня-то никто не утешает? Мне в тысячу раз хуже, чем вам. Вы хоть дома у себя, а я... — Но ведь это вы во всём виноваты, не я! — Но я же не нарочно. Вы же это прекрасно знаете. Я же тоже жертва... Обстоятельств. Они встретились взглядами. Никита вздохнул, достал мясо из духовки и поставил на кухонный стол. — Вы катаетесь с друзьями на горке в новогоднюю ночь? Сколько вам лет? — А что, лучше ходить с друзьями в баню, как вы? Женя хмыкнул и кашлянул, чуть слюной не подавился. — На мнения снобов нам наплевать, а между собой... Нас это не смущает, мы ещё с института знакомы... Будете? — Никита нарезал уже еле тёплый ростбиф и клал на хлеб. — Вы же и не ели ничего... — Никите захотелось передразнить Женю, — С прошлого года. — Да, если можно. Спасибо. — Приобщайтесь. Они стояли как-то по-домашнему на кухне: делали бутерброды с нарезанным мясом и ели овощи с кухонного стола. — Мы с института вместе, им я могу говорить всё, обо всём и не стесняться себя. Женя понимающе кивал, жуя бутерброд: — Я со своими друзьями знаком со школьной скамьи. Всё мы с ними не обсуждаем, разумеется... Только с Павликом. — Павлик - это который должен был лететь сюда, к жене? Лукашин закивал в улыбке. — Он самый. С ним... Я тоже не стесняюсь себя. — Вы с ним...? — Каждый год, 31 декабря... Они одновременно закончили фразу и рассмеялись. Никита поставил фрукты на стол и сел: — Я бы не смог. Жениться и вот так вот... — Я думал, что смогу, но, видимо,... Лукашин глубоко вздохнул и тоже присел. — Может, это и к лучшему. Это была бы самая большая ошибка в моей жизни. — Ну, от ошибок никто не застрахован. Поверьте учителю. Они сидели за кухонным столом, потаскивая с тарелок обветренные закуски. — Вы знаете, Никитушка, я представитель самой консервативной профессии... — Ха! Мы можем с вами посоревноваться. — Нет, я серьезно. У нас быть уверенным в собственном решении особенно трудно. А вдруг оно ошибочно? Ошибки врачей дорого обходятся людям. — Да... Ошибки учителей менее заметны, но, в конечном счете, они обходятся людям не менее дорого. — Может быть, вы и правы... На вас равняется молодёжь? Никита усмехнулся. — Вы не представляете. Они мне пишут письма. Стихи даже. — А вы, что? ­­— Что, я? Не исправлять же ошибки и возвращать испещрённые красным любовные послания. Приходится проводить разъяснительную работу после уроков. Это ранит их чувства. А что мне остаётся? — Это вынужденная боль. Поверьте доктору... Значит, перевоспитываете их, да? — Да... Я их, а они меня. Я пытаюсь учить их думать. Хоть самую малость... Не закрываться от людей, но в то же время иметь обо всем своё личное суждение, отстаивать свою позицию. Прививаю, как могу, чувство собственного достоинства. — Можно еще? — Пожалуйста, пожалуйста. — пододвинул он нарезку. — Спасибо, очень вкусно. А чему они вас учат? — Наверно, тому же самому... И нет начала и конца. Задумчивое молчание было недолгим. — И все-таки у нас с вами самые замечательные профессии, самые нужные. — Судя по зарплате, нет. Женя всхохотнул. — Да, наверно... На кухонном столе стояли праздничные мандарины. Никита кивнул и Женя взял один и стал чистить. — Вы знаете, Никита Артемьевич, вот когда вы меня при друзьях поцеловали, черт знает почему, мне это было приятно. — По-другому и быть не могло. Женя посмотрел на его дерзкую ухмылку, успев только поднести дольку ко рту от удивления. — Что, перед вами никто и никогда не мог устоять? — Ну, я всех не перебирал, несмотря на то, что говорят обо мне даже близкие мои друзья. — Никита со вздохом отряхнул рубашку от крошек, взял мандаринку и вышел из кухни. ­— А что они говорят? — Евгений последовал за ним. В комнате Никита развернулся, продемонстрировав себя. — Красота. — он отрывал мандариновую корочку, — Красота — достоинство мимолётное и мелкое, вызывающее, тем не менее, бурю зависти и тонну желчи. — Страшно мелкое, с кожу толщиной... Где "глубина", где "содержимое"? — сочувственно произнёс Лукашин. — Вы смеётесь? — собрался вспыхнуть Никита. — И в мыслях нет. — совершенно искренне сказал Евгений, стараясь убрать в голосе любые намёки на иронию. — Красота заочно считается чем-то греховным и непорядочным. Как будто я обязательно должен... ­— Если вы порядочный, вашей порядочности нечего делать с вашей красотой? Никита улыбнулся и посмотрел на него мягче. Лукашин отвёл взгляд и стал отвлечённо перебирать пластинки, стоящие в шкафу. — Кстати, в отличие от вас, ваш друг заметил, что я человек положительный. — Вы же не вламывались к нему в дом. — Это верно, — улыбался Евгений, — К нему я еще не вламывался. Он поставил пластинку и включил проигрыватель. Зазвучала лиричная мелодия с вступлением клавесина. — Ну что, Никита, мы с вами своеобразно встречаем Новый Год. Если мы с вами когда-нибудь ещё встретимся, ну, так, случайно, я думаю, мы помрем со смеху. — Положим, мне было не до смеха, — улыбался Никита сел на стул и жевал мандаринку, — Когда я вошёл и увидел, как вы здесь вот разлеглись. — Ха! А мне? Женя встал и подошёл к нему. — Представляете, я просыпаюсь в своей квартире, и вдруг меня, как тушу на убой, стаскивает за ноги какой-то мужчина. — А ёлку? Ёлку мою чуть не уронили! Я мысленно проклинал вас, уже предвкушая, как полвечера буду собирать осколки разбитых игрушек. — Но вы, ловкач-силач, этого не допустили, хоть и показались мне сперва растяпой. — Я - растяпа?! — С одним-то ботинком. Оба расхохотались. — Да, я думаю, я и в одном ботинке вытурил бы вас-таки из квартиры... — Скорее я бы вас, своим дыханьем! Снова общий смех. — Я был так возмущён! Вы знаете, я тогда просто растерялся. — Никита отряхнул руки и стал ходить по комнате. — Ну кто вы такой? Если вор, то почему легли? Вор, который устал, разделся и лег спать в ограбленной квартире. Всё смеялись они. — А вы занятный. — отсмеявшись, наклонил голову Никита, — Может ещё окажется, что вы действительно не такой уж проходимец, каким казались вначале. — Да, очень может быть, — смеялся и краснел Лукашин, — А вы знаете, вы мне и поначалу очень понравились. — Да? А вы... — Никита взял его за плечи и тоже признался, — ...Вы были мне так омерзительны! — Да? — Ужасно. — поморщился и сразу белоснежно улыбнулся Никита. — Нда. Я могу себе представить! В переливы смеха и мелодию вклинился посторонний звук. Дверной звонок. Они оба прислушались. Никита нервно закусил ноготь. — Открыть? — спросил Женя и тронул его за плечо.

***