Безрассудный

Куромаку только что опустил сотую тарелку в дезинфицирующее средство, когда Педро окликнул его. — Босс хочет тебя видеть. От страха пульс Куромаку подскочил. Неужели Пик ошибся? Теодор узнал? Может, там была какая-то супер скрытая камера, которую они не заметили, или таинственный незнакомец увидел их? Куромаку сделал глубокий вдох и выдохнул. Он не мог пойти туда перепуганным. Маку вытер руки о фартук и вышел из подсобки. На сцене выступал гость, поэтому в зале было шумно. Музыка представляла собой смесь классического рока и современного хип-хопа, всё это сопровождалось пульсирующим басом, от которого у Куромаку голова шла кругом. А может, это просто от страха. Когда он дошёл до двери Теодора, Эмма нахмурилась, сидя на коленях у роллера. Он пожал плечами. Маку не стал стучать. Теодор всё равно не услышит стук. — Ты хотел меня видеть? — спросил Маку, вкладывая в свой голос как можно больше скуки. Теодор пробежался взглядом по джинсам, футболке и испачканному фартуку Куромаку. — Ты уже нашёл мой рюкзак? — Что? — спросил Маку. Теодор усмехнулся, развалившись на стуле. — Мой рюкзак, мелкий засранец. Я знаю, что это был ты. Если бы Теодор знал, то не вызвал бы его в свой кабинет; Теодор бы надрал ему задницу на парковке, как пытался сделать той ночью. Куромаку немного расслабился, зная, что речь идёт не о его недавнем вторжении в дом. — Старик, я не брал никакого рюкзака. С чего ты так зациклился на идее, что это сделал я? Выражение лица Теодора стало самодовольным, как будто он каким-то образом поставил Маку шах и мат. — Потому что Бьянка видела тебя в моём кабинете. Чертова Бьянка. Она – последняя шлюха Теодора, едва достигшая совершеннолетия танцовщица, имевшая проблемы с таблетками и манией величия. Бьянка твёрдо решила, что с помощью секса она станет королевой рушащейся стриптизерской империи Теодора. Черт, возможно, она и права. Но блин, как же она бесила своими постоянными сплетнями и доносами, постоянно создавая проблемы для других. Все её ненавидели. Кроме Теодора. — Я даже не работал в ту ночь, — напомнил ему Куромаку. — Зато ты работал накануне. Ты вполне мог взять его тогда. Куромаку взял его тогда. Теодор прав. — Только тебя видели возле моего офиса. Куромаку не растерялся. — Ты сказал мне оставить обновлённую карточку учёта рабочего времени на твоём столе, помнишь? После того, как я забыл отчитаться той ночью? — Это откровенная ложь, но у Теодора из-за алкоголя были большие проблемы с памятью, как швейцарский сыр. — Разве ты не видел мой табель у себя на столе? — Теодор не видел, потому что ничего подобного не было, но Куромаку видел, как тот яростно пытается отыскать в глубинах своей памяти хоть намёк на то, что это правда. Пришло время сыграть. Куромаку вложил в свой голос столько боли, сколько смог, учитывая, как сильно он ненавидел этого человека. — Я когда-нибудь что-нибудь крал у тебя? Теодор долго и проницательно изучал Маку, а затем на мгновение успокоился. — Нет, полагаю, нет. Хотя Куромаку никак не изменился в лице, узел страха в нём потихоньку ослаблялся. — Могу я идти? У меня скоро перерыв. Вместо того чтобы как всегда отмахнуться от него, Теодор откинулся в своём офисном кресле, и то заскрипело под ним. — Кто твой друг на шикарной машине? Черт. Куромаку снова сделал растерянный вид. — А? — спросил он, пытаясь выиграть время. Теодор сузил глаза. — Возле твоей консервной банки ночью был припаркован «Ленд Ровер». Когда ты был в хлам пьян. Ты трахаешься с наркодилером или бандитом, парень? Куромаку не мог удержаться от смеха. — Ты знаешь хоть одного наркодилера, который ездит на шикарной тачке или открыто признаётся, что он гей? И уж тем более того, кто припаркует свой автомобиль за восемьдесят тысяч долларов возле моего трейлера? Теодор не ответил, нахмурившись. — Так кто он? Маку пожал плечами, честно говоря, озадаченный этим внезапным допросом. Теодор никогда не спрашивал ни об одном перепихоне из его прошлого. — Просто друг. — Друг? — насмешливо хмыкнул Теодор. — Да, друг. Как ты и мой отец были друзьями, — категорично заявил Куромаку. Теодор напрягся, сжимая толстые пальцы на ручке кресла. — Что это значит? Куромаку изо всех сил старался придать своим чертам маску невинности. — Только то, что вы с моим отцом были друзьями. — Теодор изучал Маку, словно не мог понять, врёт он или нет. Может, стоит немного прощупать почву? Маку вздохнул, изо всех сил стараясь хотя бы выглядеть печальным. — Могу я задать тебе вопрос? О моём отце? Теодор колебался до тех пор, пока это не стало почти неловким, и наконец сказал: — Да. Конечно, малыш. — Я много думал о своём отце, и у меня нет ничего из его вещей. Ты знаешь, что случилось с его вещами после его смерти? После того, как я попал в систему? Они что, просто выбросили все? Мускул щеки дёрнулся у Теодора, словно вопрос пронзил его электрическим разрядом. Он прочистил горло, затем фыркнул, проведя рукой по седеющей щетине. — Кое-какое барахло было мусором и пришлось его выбросить. Большую часть вещей он хранил на складе, но у меня не было ключа или каких-либо прав на них, так что уверен, что их продали с аукциона. Может, ключ Пика — это ключ от хранилища его отца? Он отложил эту информацию на потом. — Это отстой. Несправедливо, понимаешь? Мой отец был хорошим человеком, посвятил свою жизнь преподаванию. А у меня нет ничего, чем бы я его запомнил. И чем больше я думаю о том, кто его убил, тем больше злюсь, понимаешь? — Куромаку вскинул руку вверх в расстроенном жесте. — В одну минуту он был там, в другую — исчез. Но знаешь, что самое странное? Все мои воспоминания о нём просто... исчезли. Как будто он забрал их с собой. Я действительно мало что помню о детстве. Странно, да? Я знаю, что мы с отцом были близки. Разве я не должен помнить больше? Теодор поёрзал в кресле. — Эх, все справляются с бедой по-разному, понимаешь? Ты с отцом был близок. Он был хорошим парнем. Он действительно любил тебя. «Ага, даже слишком», — подумал Маку, изо всех сил стараясь сдержать дрожь, которая вот-вот накатит на него. Теодор вспотел, мелкие бисеринки пота выступили на его губах и на лбу. Пот лился градом. Он лгал сквозь пожелтевшие зубы. — Иногда воспоминания мелькают как вспышки, но я даже не знаю, реальные они или... как... сны. Ты и папа когда-нибудь брали меня на рыбалку? Куромаку шёл по тонкому льду. Если Теодор сложит все вопросы Куромаку вместе с разбитой фотографией хижины, то есть большая вероятность, что он больше не будет думать, что разбитая рама случайно упала. Но Теодор лишь нахмурился, словно не мог точно вспомнить. — Да, что-то припоминаю. Мы с твоим папой частенько ездили в старый домик моей семьи в лесу. Думаю, мы брали тебя с собой пару раз. Пару раз. Куромаку подташнивало при подтверждении. В глубине души он знал, что был в той хижине, что там его растлили отец и Теодор. Возможно, детали были нечёткими, но тошнотворное бурление в животе при каждой мысли об этой хижине говорило Куромаку всё, что ему нужно было знать. — Мы должны как-нибудь сходить, — предложил Маку. — Например, помянуть отца. Теодор подался вперёд, положив руки на стол. — У меня больше нет этого домика. Я продал его давным-давно, чтобы купить это место. Теодор лжёт. У Маку не было никаких доказательств, только инстинкт, но что-то подсказывало ему, что Теодор врёт напропалую, он явно всё ещё владеет той хижиной в лесу. — Очень жаль. — Ага. — Могу я теперь идти на перерыв? — спросил Куромаку, внезапно загоревшись желанием убраться оттуда подальше от Теодора. — Ага, парень. Иди. Маку направился к столу для пикника на заднем дворе. Рокси — сорокапятилетняя мать-одиночка по имени Жанетт — сидела и курила сигарету рядом с Эммой, которая разлеглась на деревянной скамейке. — Вам нельзя выходить на улицу вдвоём. Особенно в ночь с ведущим. Из-за них всегда появляются настоящие психи. — Что хотел Теодор? — спросила Эмма. — Да всё та же чушь насчёт пропавшего рюкзака. Видимо, Бьянка опять ему что-то напела. — Маку растянулся на столешнице, вытащил свой телефон и дважды взглянул на него. — Что за хрень? — пробормотал он. Эмма села в замешательстве, выхватив телефон у Маку из рук, сразу же найдя источник замешательства Маку, а затем у неё округлились глаза. — В твоём Instagram написано, что у тебя десять тысяч уведомлений? Как часто ты его проверяешь? Не так уж часто. Он создал аккаунт всего четыре месяца назад, после того как Эмма целый час скулила по этому поводу. Она хотела отметить его на фотографии, которую сделала. У него было всего четыре фотографии. Не спрашивая разрешения, Эмма открыла приложение. — Кто такой Пик Малвейни? — Модель? — спросила Жанетт. — Ты знаешь его? — нахмурился Куромаку. Жанетт выпустила колечко дыма, затем смахнула его. — Я слышала о нём. Один из моих друзей-джентльменов входит в какой-то совет фонда вместе с его отцом. Люди любят говорить о мальчиках Малвейни. Все талантливые. Все красивые. У тебя с ним что-то есть? — Если верить Instagram, то да. За день у тебя почти девять тысяч новых подписчиков. — Ничего серьёзного, — пробормотал Куромаку, пытаясь забрать свой телефон. Эмма легко увернулась от него. — О, боже мой. Здесь говорится, что ты парень Пика Малвейни. Что вас заметили вместе за завтраком у «Мо». Это правда? У Куромаку округлились глаза. — Где это написали? — Эм, TMZ, деловой-обозреватель, да много где. Деловой Обозреватель? Почему? — Как люди вообще меня нашли? Пик назвал им только моё имя. Эмма усмехнулась. — А большего и не нужно. Благодаря интернет-шпионам и автопометкам в Facebook найти кого-то в социальных сетях не так уж сложно, — сказала Эмма, передавая телефон обратно. — Не могу поверить, что ты встречаешься с Пиком Малвейни. Знаешь, сколько нас таких, кто работает в гадюшниках и мечтает получить пропуск на миллион долларов? Куромаку закатил глаза. — Заткнись. Ты любишь Лэйли. Ты бы не бросила её ради богатенького папочки. Эмма фыркнула. — Может, и нет, но ради обручального кольца и миллиарда долларов — возможно. — Ну, мы знакомы меньше трёх суток, — если не учитывать их взаимное преследование, — так что я бы не стал пока беспокоиться о покупке свадебного подарка. Учитывая мою историю, думаю, мы все знаем, что я облажаюсь ещё до конца недели. — Ну, я бы так не сказала. На фотографии в закусочной вы двое выглядите довольно напряжённо. Он смотрит на тебя так, будто хочет тебя съесть. Пику определённо нравился его вкус, — он говорил об этом каждый раз, когда заглатывал его — но Куромаку не нужно подпитывать и без того богатое воображение Эммы. Уведомления от его аккаунтов в социальных сетях настолько ошеломили Куромаку, что он не сразу понял, что получил сообщение от Пика. В нём говорилось: «Я скучаю по твоему личику». Маку улыбнулся, как идиот, а затем напечатал сообщение. «Я заканчиваю смену через три часа». Пик почти сразу же напечатал ответ. «Если повезёт, мы оба закончим сегодня. Пришли мне свою фотку». Куромаку посмотрел на свою грязную одежду. Его волосы от пота засалились. И лицо наверняка блестело. «Я не готов к съёмкам». Пик: «Ты всегда секси». Куромаку закатил глаза, но снова улыбнулся, затем сделал селфи, где он лежал на столе под жёлтым уличным фонарём, освещающим его сверху, и отправил фотку, пока не успел передумать. Ответ Пика был почти мгновенным. Фотография, где он откинулся на водительском сиденье автомобиля. «Я не могу перестать думать обо всём, что хочу с тобой сделать». Куромаку покраснел. «Не смей начинать грязные разговорчики, когда у меня перерыв заканчивается через десять минут». Пик: «Кайфоломщик». Куромаку пытался и не смог скрыть ухмылку. Он никогда не понимал тех людей, которые, встретив парня, мгновенно влюблялись в него. Для Куромаку мужчины были средством достижения цели. Получить и уйти. Годы насилия, которые Куромаку пережил, как бы он ни подавлял их, всё ещё влияли на его реакцию на мужчин, и не в лучшую сторону. Он словно состоял из одной большой травмированной реакции, завёрнутой в одеяло из заморочек и неуверенности в себе. Куромаку почти всегда выбирал мужчин, которые обращались с ним как с мусором, потому что так было легче уйти, как только он получал от них то, что ему было нужно. Но сейчас в его жизни появился Пик, убийца, маскирующийся под избалованного богатого ребёнка. Ни то, ни другое не должно привлекать. Но доминирующая личность Пика – как раз то, что нужно Куромаку, когда всё становилось слишком сложным. Когда он говорил грязные слова и доводил Маку до предела, все его мысли улетучивались. Ага, Маку ушёл от Пика, а прошло всего два грёбаных дня. Разве это проблема? Он с удивлением понял, что... нет. Пока нет.

***

Куромаку наблюдал, как в десять минут десятого Пик въехал на стоянку, на белом «ровере», на котором он ездил прошлой ночью. Похоже, в его распоряжении был бесконечный запас автомобилей. Но, учитывая состояние Пика, ему, вероятно, редко приходилось беспокоиться о таких вещах, как оплата автомобиля или страховки. Куромаку открыл дверь и запрыгнул на пассажирское сиденье, отчаянно надеясь, что их место назначения — дом Пика, чтобы он мог воспользоваться его шикарным душем с потрясающим напором воды и массажными струями. Куромаку стало неловко, что он уселся на кожаные сиденья машины Пика своим потным телом. Когда Пик наклонился к нему, Маку сказал: — Предупреждаю, от меня пахнет картошкой фри и... Пик схватил Маку за рубашку и притянул к себе для поцелуя, от которого Маку весь затрепетал, а Пик пробормотал, прижавшись к губам Маку: — Я люблю картошку фри. Куромаку поддался поцелую, но не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. — Ничего себе, ужин и шоу, — раздался негромкий голос, наполненный юмором. Куромаку подпрыгнул от незнакомого голоса, донёсшегося с заднего сиденья, и обернулся, увидев двух незнакомцев, зеркально отражающих друг друга. — Вас двое, — пробормотал он. Они были до жути похожи, даже выражение лица. Оба одеты в джинсы, ботинки и футболки, из-под которых виднелись их разноцветные татуировки на руках. Повседневные наряды всё равно выглядели модными, и от них веяло деньгами, особенно от их модных тысячедолларовых стрижек. — Ну, он умеет считать, — сказал один. — Это шаг вперёд по сравнению с твоим последним перепихоном, — рассмеялся другой. Пик тяжело выдохнул, как будто слишком долго с ними общался. — Отвали. Вот почему я не хотел брать вас двоих с собой. Тот, что слева, хмыкнул, сделав свои глаза до смешного невинными. — Да ладно, мы просто хотим познакомиться с твоим новым особенным другом. Об этом пишут во всех газетах. Пик перевёл взгляд на Куромаку, который уже понял, что это два его брата. Куромаку ломал голову, вспоминая свои исследования. Близнецы. Феликс и Вару или как-то так. Один — дизайнер одежды, другой — архитектор. Безумно успешные, как и все остальные Малвейни. — Это мои братья, Вару и Феликс. Они те ещё говнюки, но ты к ним привыкнешь. Со временем. Они выехали с парковки, и Куромаку с облегчением увидел, что они направляются к шоссе и лофту Пика. — Мы подбросим вас до вашего дома, — сказал Пик, звуча негостеприимно. — Нет. Мы хотим услышать о твоём небольшом проекте. Куромаку наблюдал, как Пик посмотрел в зеркало заднего вида и нахмурился на брата. — О каком небольшом проекте? — О том проекте, над которым работает Клео. Куромаку бросил изумлённый взгляд на Пика, который положил руку на консоль ладонью вверх. Куро взял её, переплетя их пальцы. Держался ли он когда-нибудь за руку с парнем? Нет, определённо, нет. — Клео слишком много болтает, — пробормотал Пик. Феликс рассмеялся глубоким и богатым, почти мелодичным смехом. — Формально, она сказала об этом только папе, который сказал Джокеру, а тот сказал Риккардо, который потом сказал мне, а я, естественно Вару. Единственный, кто не в курсе, это Айден, но ты его знаешь. Он ведь у нас волк-одиночка. Пик покачал головой, выглядя раздосадованным. Он явно не в первый раз сталкивался с подобным отношением. Куромаку ничего не понимал в братской любви и гадал, как сложилась бы его жизнь, если бы у него была большая семья, кто-то, кто мог бы защитить его. Но тогда у отца Куромаку было бы больше жертв. — Это не твоё дело. — Ну, то, что ты позволил своему парню уйти после того, как он пытался убить тебя, хотя он знает наш секрет, это наше дело. Но мы не держим зла на тебя. Даже если окажемся все в тюрьме. У Куромаку пересохло во рту. — Я никогда никому ничего не рассказывал. Я не знал, кем был мой отец. Я не помнил… — запнулся он. — Помнил что? — спросил Вару. Пик выглядел так, будто его вот-вот хватит удар. Он явно был в ярости от назойливости своих братьев, но они правы. Маку знал их секреты. Было справедливо, если бы он поделился своими. Маку вздохнул. — Я был одной из жертв моего отца. Думаю, я заблокировал воспоминания. Пока Пик не показал мне видео, потом они начали всплывать вспышками. Были и другие. Их было больше, чем несколько. Они смотрели. Участвовали. Снимали. — Они снимали? — спросил Пик, похоже, удивлённый этой информацией. По правде говоря, Куромаку тоже удивился. Он не хотел этого говорить, но как только Пик указал на это, то понял, что это правда. Они определённо снимали всё на камеру. — Да, я думаю, что снимали. — Тебе нужна помощь? — спросил Феликс, его весёлый характер мгновенно сменился безжизненным взглядом, таким же, как у Пика, когда ему не нужно ни перед кем притворяться. — Пока нет, — сказал Пик. — Как только мы выясним, насколько велик круг лиц, как оно работает, определим цели... я доложу папе. Вару кивнул. — У нас ещё никогда не было семейного проекта, — сказал Вару ровным и безэмоциональным тоном. — Как вы, ребята, это делаете? — спросил Куромаку. — Что делаем? — нахмурился Пик. — Вот так просто переключаетесь? — спросил Куромаку. — В одну минуту вы кажетесь совершенно нормальными, а в следующую — как будто кто-то щёлкнул выключателем. Вару и Феликс обменялись взглядами, после чего Вару пожал плечами. — Практика. С тех пор, как папа взял нас к себе, мы учились вести себя нормально. Мы не можем обрабатывать такие эмоции, как страх, тревога, печаль. Они не существуют для нас. Нам пришлось научиться притворяться. Не просто притворяться, а... верить в это. — Но вы можете испытывать другие чувства? Например, счастье? — спросил Куромаку, поворачиваясь на своём сиденье, чтобы посмотреть на братьев. Может, если Пик мог испытывать другие чувства, то одним из них могла быть любовь? Они долго смотрели друг на друга, и у Куромаку возникло жуткое чувство, как будто они общаются между собой. Наконец, Феликс сказал: — Да. Мы можем радоваться, грустить, ревновать, злиться, удивляться. Психопатия не означает, что мы ничего не чувствуем. Это просто означает, что мы не формируем привязанности так, как это делают другие. — Понятно, — сказал Куромаку более разочарованно, чем хотелось бы. — Как ваш отец научил вас симулировать эмоции? — наконец спросил он, не желая зацикливаться на неспособности Пика формировать привязанности. Вару, казалось, почти жаждал рассказать об этом процессе, в то время как Феликс и Пик молчали, хотя и не испытывали дискомфорта. — Есть один профессор – доктор Молли Шепард. Наш отец познакомился с ней после того, как пожертвовал деньги своей альма-матер. Она читала лекции в качестве приглашённого гостя. Доктор Молли тридцать лет изучала психопатов вроде нас и использовала собственного сына в качестве примера. Именно там у нашего отца появилась идея и методы, которые он использовал, чтобы научить нас быть более... человечными. — Всё это так интересно, — выдавил Маку, сжимая руку Пика. — Почему ты решил всё мне рассказать? Феликс и Вару снова обменялись многозначительными взглядами. — Не вижу ничего страшного. Ты и так знаешь слишком много. Кроме того, наш отец сделает всё, чтобы защитить нас, защитить то, что он создал. Так что, если ты предашь нас, он, скорее всего, убьёт тебя. Вару сказал это так непринуждённо, что потребовалось мгновение, чтобы угроза дошла до Куромаку. — Оу, — это всё, что он смог сказать. Никогда не задавай вопрос, если знаешь, что ответ тебе может не понравиться. Так говорил его отец. В данный момент его совет как нельзя лучше подходил к ситуации.