Безрассудный

Уэйн Холт не его отец. Он прокручивал эту мысль всю дорогу до склада. Из-за него он пережил невыразимые вещи, и пережил бы гораздо хуже, если бы его отец – Холт, поправил Куромаку себя, – добился своего и смог передать его Теодору. У Куромаку закружилась голова, когда он представил, насколько хуже всё могло бы обернуться для него, но лучше от этого ему не стало. Что бы Холт ни делал с ним, Куромаку пытался найти этому рациональное объяснение, находил способ убедить себя в том, что отец любил его, несмотря на каждую причинённую им боль и травму, говорил себе, что это насилие, которое он не в силах контролировать... Но правда заключалась в том, что Холт любил только Теодора и так мало заботился о Маку, что не только надругался над ним и поделился им с другими, но и намеревался затем передать его Теодору, чтобы тот, в свою очередь, мог сделать то же самое. Он был товаром для них обоих. А теперь появилось что-то новое... Семья. Мать, которая каким-то образом позволила выкрасть его и продать чудовищу. Мать, у которой была новая жизнь и дети в новой стране. Куромаку ничего не знал о себе. Даже и не думал, что он может оказаться мексиканцем. Он никогда не думал о маме. Может, он спрашивал в детстве? Может быть, Холт придумал какую-то отговорку, которую Куромаку проглотил так же легко, как и всё остальное, что говорил ему Холт? Неужели ответы на его вопросы поглотила бездна, которая забрала и его плохие воспоминания? Куромаку взглянул на своё отражение в боковом зеркале. Он был совершенно не похож на Холта. Его отец – хищник, скрывавшийся за личиной слабого, мягкотелого учителя. Не его отец. Черт. У Холта были редеющие русые волосы и пронзительные зелёные глаза, спрятанные за очками в толстой чёрной оправе. Куромаку всегда считал, что он выглядит так же, как все остальные белокожие дети в его школе, а в детстве, возможно, задумывался, похож ли он на свою мать. Но мексиканец? Он даже не брал испанский язык в качестве факультатива. Он не был расистом, чтобы считать, что у всех мексиканцев тёмные волосы и тёмные глаза, но это всё, что он видел по телевизору. И ни разу не видел никакого похожего на него – светлокожего и веснушчатого мальчика. Куромаку попытался не думать об этом. Всё это не имело значения. У них были проблемы поважнее, чем распутывание его запутанной семейной истории. Где-то там есть мужчины, которые всё ещё причиняют боль маленьким мальчикам. Их нужно остановить. Он должен остановить их. Но как бы Маку ни старался, его мысли постоянно возвращались к новой реальности. К лучшему или к худшему, но Куромаку предстояло провести остаток жизни, зная, что у него где-то есть мать, где-то есть братья и сестры, неважно, нужен он им или нет. Пик сказал, что скрыл бы эту информацию, если бы его продали или отдали бы на усыновление, и рассказал лишь потому, что это было не так. Но никто не мог гарантировать, что мать захочет, чтобы он вернулся. Она явно переехала. Хотел ли Маку открыть этот «Ящик Пандоры»? Хотела ли она, чтобы он разрушил её заново отстроенную жизнь? Что, если её новая семья даже не знала о его существовании? Что, если она была ужасна? Что, если она была кошмаром? Что, если его мама узнает правду о том, что он пережил, и решит, что Куромаку навеки запятнан этим? А ещё был Пик. Он не сомневался, что Пик может притворяться очаровательным. Он видел это. Он видел, как тот легко и без промедления надевает маску и так же быстро её снимает. Но как Пик воспримет необходимость делить его с другими? Хочет ли он сам, чтобы его делили с другими? Ему нравился уютный маленький пузырь их по-настоящему хреновых отношений. — Привет. Куромаку вздрогнул и посмотрел на Пика. — Привет? Пик наклонил голову, внимательно рассматривая Маку. — Ты в порядке? Он хотел сказать «да». Кивнуть, улыбнуться и притвориться, как Пик, но он не Пик. Он просто Куромаку. — Нет. Нет, я не в порядке. Далеко не в порядке, пока не смогу найти выход. Куромаку заметил, как Пик задумался, как он пытается найти информацию, что нужно сказать эмоциональному человеку. Затем он взял Куро за руку. — Чем я могу помочь? Слёзы навернулись на глаза Куромаку. — Думаю, просто будь рядом. Уважай любой выбор, который я сделаю в отношении моей матери. Я не знаю, как со всем этим справиться. Я не просил об этом и не хочу. И знаешь, что? Я хотел бы не знать, что Холт не мой отец. Я хотел бы не знать, что он собирался отдать меня Теодору, как будто передавал собственность. Я хотел бы не знать, что у меня есть мама, и что она оправилась от моей потери. Если бы ты просто спросил меня, хочу ли я знать всё это до того, как ты украл мою ДНК, я бы, возможно, ответил «нет». Пик перевёл взгляд на дорогу, а затем на Куромаку, сжимая его руку. — Я не пытаюсь снять с себя вину. Я должен был спросить тебя. Я виноват. Но если бы я дал тебе возможность узнать, кто ты на самом деле, неужели думаешь, ты бы отказался? — Куромаку задумался над вопросом, но не успел ответить, как Пик продолжил. — Ответь мне, что мы сейчас делаем? Мы едем на склад, чтобы найти информацию о мужчинах, которые изнасиловали тебя, потому что ты не можешь жить дальше, зная, что они всё ещё могут быть на свободе и делать то же самое с другими детьми. Даже если тебя разрывает на кусочки, даже если временами воспоминания настолько жестоки, что вызывают у тебя рвоту, дрожь и боль в сердце, ты не прячешься от тяжёлых моментов. Ты не такой, и в этом весь ты. Слёзы покатились по щекам Куромаку, но он быстро вытер их. — Я думаю, ты переоцениваешь меня. — Я думаю, ты недооцениваешь себя. Ты поразил полную комнату убийц. Черт, даже моего отца. Ты знаешь, как это сложно? Ты ему нравишься. Очень нравишься. Близнецы думают, что ты замечательный, а им никто не нравится. Я знаю, что мы не та семья, которую хотелось бы иметь, но мы можем быть твоей семьёй, если ты захочешь. Но это не значит, что ты не можешь также узнать и о своей семье. Если захочешь. Или когда захочешь. Нет никаких ограничений по времени. — И ты не будешь против? Что у меня будет семья? Мать, братья и сестры?.. Пик долго молчал. — Я знаю, что должен сказать «да». Нормальный человек сказал бы, что просто хочет, чтобы ты был счастлив, что я и делаю. Но какая-то эгоистичная часть меня хочет держать тебя при себе. У меня есть семья – люди, которые всегда меня прикроют, но я один по жизни. Такой уж я. По крайней мере, так было до тебя. Ты – та семья, за сохранение которой я буду бороться. Только за тебя. Если ты хочешь встретиться со своей настоящей семьёй, я точно не стану тебя останавливать и сделаю всё, что в моих силах, чтобы быть рядом с ними таким, каким тебе нужно. Но ревнивая половинка меня всегда будет хотеть, чтобы ты выбрал меня... только меня, и это, вероятно, никогда не изменится. — Я выбираю тебя. Я всегда буду выбирать тебя. Ты тоже моя семья. И я чувствую себя в безопасности в твоей семье. Безопаснее, как никогда в жизни, но одна часть меня хочет знать, кто моя мать, а другая – в ужасе. Пик остановился перед складом. — Сейчас нам не нужно ничего решать, кроме того, хочешь ли ты открыть эту дверь и увидеть то, что было настолько важным, что твой отец вписал это в завещание. Куромаку, не отрываясь, смотрел на дверь. — Мы зашли так далеко... — Да. Но я могу сделать это один. Я и мои братья можем закончить сами для тебя. Наши руки уже запятнаны кровью и воспоминаниями, которые сломили бы нормальных людей. Мы без проблем уничтожим целую армию педофилов, если это потребуется. Куромаку было страшно. Он должен согласиться. Позволить Пику сделать всё самое сложное. Но, возможно, Пик прав. Куромаку недооценивал себя. — Пойдём. Ключ провернулся со щелчком, и замок открылся. Дверь со скрипом отъехала вверх, и они увидели два ящика для хранения. Всего два. Стоящие в большом и пустом пространстве. Куромаку сильно прикусил щеку, прежде чем спросить: — Мы их заберём или посмотрим на них здесь? Пик заметил что-то в углу помещения, и на секунду у Куромаку возникла иррациональная мысль, что там кто-то стоит. Он медленно повернулся, проследив за его взглядом, и сердце замерло, когда он увидел маленькую камеру и мигающую лампочку. — Как ты думаешь, она к чему-то подключена или просто для отпугивания людей? — По-моему, это уже не важно. В этих коробках явно есть что-то, на что стоит взглянуть. Возьмём по коробке и отнесём в багажник. — Куда мы едем? — В дом моего отца.

***

Когда они вернулись в Бэтпещеру, Куромаку почувствовал себя в безопасности. Тут никто не мог его тронуть, и в первую очередь Теодор. Но теперь он никогда не сможет вернуться к своей прежней жизни. Он и не собирался возвращаться, но ему было не по себе от того, что у него отняли право выбора. Он был похож на шпиона, которого засекли, и теперь у него остался единственный выход. Они должны убить Теодора, иначе Маку никогда не будет в безопасности. Он и так мог быть не в безопасности. Не было никакой гарантии, что запись с камеры попадёт к Теодору, даже если он был самым очевидным выбором. Томас присоединился к ним, вместе с Риккардо и Джокером. Близнецы и Арчер отсутствовали. Куромаку не был уверен насчёт последнего брата – Айдена. В доме повсюду висели фотографии, на которых они все семеро вместе с Томасом, но Айден исчез примерно во время окончания колледжа. Здесь определённо была какая-то история, но Куромаку даже не мог предположить, какая именно. В газетах об Айдене писали как об отчуждённом сыне, усыновлённом в подростковом возрасте, который так и не смог стать частью большой семьи. В его истории определённо было что-то ещё, но Куро не собирался лезть в чужие дела. Да по большому счёту это не важно. По крайней мере, сейчас. Пик и Куромаку сидели, скрестив ноги на столе в конференц-зале, перед ними стояли коробки с документами. Томас кивнул, и парни открыли крышки на каждой коробке. Куромаку нахмурился. Внутри оказалась куча фотографий, но не те, которые Маку ожидал увидеть. Фото с какого-то лагеря. На них были мальчики, играющие в баскетбол, футбол или просто загорающие на причале. Все они счастливо улыбались. На фотографиях стояла дата – июль 1990 года. Их были сотни, фотографии разбросаны среди других предметов, но одна привлекла внимание Маку. Десять мальчиков в плавках стояли перед озером, обняв друг друга за плечи. В нём было что-то смутно знакомое. — Ну, у меня фотографии из летнего лагеря. А у тебя? — со вздохом спросил Куромаку. Пик выглядел таким же озадаченным. — Я не знаю, что у меня. Банковские документы? Копии чеков. Финансовые документы, юридические документы? Томас взял первую папку из коробки Пика и передал её Джокеру, который сел на стул и начал разбираться в бумагах. Вторая папка досталась Риккардо, который начал перелистывать документы, словно имел конкретную цель. — Что ты ищешь? — наконец спросил Куромаку. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Риккардо. — Ты так быстро перелистываешь страницы. Что ты ищешь? — Я ничего не ищу. Я читаю. Читает? Как? Никто не может читать так быстро. Никто. Томас улыбнулся Куромаку. — У моего сына фотографическая память. Он запоминает всё, что читает, даже если читает бегло. Куромаку впитал эту информацию. — Оу. Риккардо ухмыльнулся, словно привык, что люди восхищаются им, но Джокер фыркнул, закатив глаза. Ему явно надоело, что люди считают, будто талант Риккардо затмевает его собственный. Все ли братья такие соперники или только убийцы? Куромаку уже собирался отложить фотографию, когда что-то привлекло его внимание. Он прищурился и посмотрел на неё, его взгляд остановился на одном человеке. Всё дело его в глазах. — Это мой отец Холт. Вернее Холт. — Он просмотрел фотографию и нашёл ещё одно знакомое лицо. — А это Теодор. — Они познакомились в летнем лагере? — спросил Пик, взяв фотографию и перевернув её. «Новый Горизонт, 1990 год». — По-моему, это не похоже на летний лагерь. Больше похоже на лечебницу для наркоманов, — размышлял Джокер, не отрываясь от своей работы. Томас нажал кнопку на бумеранге и, прежде чем Клео успела поздороваться, спросил: — Клео, мы ищем лагерь «Новые горизонты», он был открыт в 1990 году или около того. Холт и Теодор, оба посещали эту программу. Они слушали, пока Клео работала, Куро хмуро посматривал на фотографии, перелистывал их, но потом остановился. — Это священник? Отец О'Хара? Пик наклонился достаточно близко, чтобы их волосы соприкоснулись. Фотография была зернистой, и мужчина просто стоял на заднем плане, наблюдая. — Да, думаю, он, — подтвердил Пик, передавая фотографию Томасу. — Итак, такого летнего лагеря нет, — перебила Клео, — но у меня есть программа «Новые горизонты» для мальчиков, которая началась в 1974 году и... продолжается до сих пор. — Что за программа? — спросил Джокер. Снова клацанье, затем тихий выдох. — Это программа реабилитации... — Я же говорил, — самодовольно влез Джокер. — Но не для наркоманов или алкоголиков. Эту программу проводит церковь для лечения несовершеннолетних сексуальных преступников. Вместо тюрьмы. Если мальчики попадали туда, значит, их определил суд. — Разве ты бы не увидела это в их прошлом? — Нет, если записи были закрыты или удалены, — сказала Клео. — Записи на несовершеннолетних часто скрывают, чтобы не испортить им в дальнейшем жизнь. — Ты можешь снять с них гриф секретности? — спросил Пик. Клео насмешливо хмыкнула. — Могу, раз уж знаю, что они существуют, но это займёт больше пяти минут. Я перезвоню. Прощания не последовало, и Куромаку вернулся к своей папке с документами. Под стопкой фотографий лежал фотоальбом с розово-голубым лоскутным медвежонком. Руки Куро дрожали, каждая фибра его души подсказывала, что нужно отдать альбом Пику. Вместо этого он перевернул страницу и столкнулся с собственным фото. Ему было не больше пяти лет. Он сидел на кровати гоночной машины из домика, одетый в футболку и шорты. Его глаза были впалыми, и он смотрел в камеру с такой болью и опустошением, что у Куромаку закружилась голова. Под фотографией была надпись: «Наш мальчик». Альбом с грохотом выпал из рук Куромаку на стол, привлекая внимание всей комнаты. Пик схватил его прежде, чем Маку успел снова дотянуться до него, открыл обложку и стал листать его, мышцы на челюсти Пика напряглись, когда он просматривал страницы. — Что там? — спросил Куромаку безжизненным голосом. — Именно то, что ты думаешь, — сказал Пик, передавая альбом отцу. Куромаку с трудом поборол желание вырвать альбом у Томаса. Разве он был недостаточно унижен? Неужели они все должны разделить его трагедию? Томас скорчил гримасу, открыв альбом, и стал листать его так же, как Пик, хотя и с большей скоростью. — Дай мне посмотреть, — сказал дрожащим голосом Куромаку. Томас грустно улыбнулся ему. — Нет. Не дам. Тебе буквально незачем это видеть. В глубине души Маку частично был благодарен, в то время как другая часть ненавидела, что они увидят его в худшем виде, а он нет. — Как я узнаю, кто они, если не смогу увидеть их лица? Томас закрыл глаза, на его лице отразилась боль. — Нет никаких лиц, кроме твоего. Пожалуйста, я знаю, что ты хочешь быть жёстким, но ты никогда не сможешь этого забыть. Просто... позволь нам защитить тебя, хотя бы на этот раз. Пик зарычал, его руки дрожали, но не от испуга, а от ярости. — Я хочу, чтобы они умерли, папа. Все они! Мне плевать, если это сделает нас известными. Они все должны умереть. С криками. Окровавленными. Сломленными. Корчась в агонии. Все, блядь, до единого. Обычно Куромаку старался сдерживать убийственную ярость Пика, но в этот раз ему было так хорошо. Просто. Невероятно. Каждый из них заслуживал смерти в агонии, и он не хотел, чтобы Пик перестал злиться. Он хотел видеть их муки. Томас не выпускал из рук альбом, пока они продолжали раскапывать коробки. Больше фотографий, больше альбомов, больше мальчиков. Может, Куромаку и был первым альбомом, но далеко не последним. У каждого из них была своя отвратительно детская обложка. Маку не дали увидеть ни один. Да он и не хотел. Одно дело – знать, что это ему причинили боль, совсем другое – видеть, как другой ребёнок страдает так же, как он. Звякнул бумеранг рядом с бедром Куромаку. Томас подошёл и нажал на кнопку. Мрачный голос Клео наполнил комнату. — На связи, — сказала она. На стене рядом с белой доской загорелся экран, и на нём появилась фотография мальчика лет десяти. Это был фоторобот. — Уэйн Холт, арестован в возрасте тринадцати лет за нападение на своего шестилетнего соседа. Был отправлен в «Новый горизонт» вместо центра для несовершеннолетних, потому что судья посчитал, что он не должен разрушать жизнь маленького мальчика после «одной ошибки». — Довольно большая грёбаная ошибка, — пробормотал Джокер с отвращением. — Это ещё не всё. Пол Андерсон тоже был там тем летом, как и Конан Гриви. Все под присмотром отца О'Хары, директора программы. — На экране появилась серия фотографий, всего десять, все мужчины примерно того же возраста, что и Холт, когда Куромаку жил с ним. Его желудок скрутило. — Куромаку, кто-нибудь из этих мужчин выглядит знакомым? — Да. — Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. — Один, шесть, семь, девять и десять. — Рафаэль Нуньес, Джадд Данниган, Джулиан Киз, Дэвид Кребс и Фил Армстронг. Все участвовали в программе. Все со снятыми судимостями. Все они получили работу, которая позволяла им тесно общаться с детьми, — говорит Клео. — Я пришлю вам всё, что у меня на них есть, но думаю, что мы нашли наших главных участников. — Не всех, — сказал Риккардо. — У меня есть ещё как минимум три имени, которые ты не назвала, и которые каким-то образом связаны с этим. Они продавали контент. Кассеты VHS, затем DVD. Есть информация о платежах, электронная почта, IP-адреса. Многие из них находятся за границей, но большинство – прямо здесь, в США. Это гораздо более крупная операция, чем мы себе представляли, но, насколько я могу судить, ею управляют те люди, которых вы упомянули, и все под руководством отца О'Хары. — Да, любопытно, что нет ничего, что можно было бы инкриминировать Теодору или Холту, за исключением, использования хижины. Куромаку нахмурился, пытаясь собрать всё воедино. — Вот почему он послал это Теодору. Он передал ключи от королевства. Он хотел, чтобы после смерти Теодора можно было всё сжечь. Почему? — Кто знает? Мы никогда не поймём, какая извращённая связь связывала этих двоих. Но думаю, у нас более чем достаточно аргументов, чтобы согласиться с тем, что всех этих людей нужно уничтожить, не так ли? — спросил Риккардо у отца. Томас кивнул. — Да, но как только мы убьём одного, остальные залягут на дно. Пик встретил взгляд Куро и мягко улыбнулся ему, прежде чем посмотреть на своих братьев. — Тогда давайте уберём их всех сразу.