Sick mind.

Новая статья, вышедшая под именем Чуи Накахары в школьном журнале, стала событием, которое невозможно было игнорировать. Она была подобна брошенному в тихий пруд валуну — волны расходились от центра, достигая самых дальних берегов школьного сообщества. О ней говорили все: шепот в коридорах, споры в столовой, удивленные возгласы во время уроков. Для тех, кто знал Чую, это было особенно шокирующе. Накахара никогда не позволял своим чувствам дать волю, когда писал что-то для журнала : бесстрастное изложение фактов, сухое цитирование, сохранение нейтралитета. Его журнал был сборником новостей, а не площадкой для публицистики или, тем более, для открытой защиты кого-либо. И вдруг — этот текст. В нем не было ни нейтральности, ни холодного отстранения. Каждое слово звучало как удар, отстаивая позицию, которая была не просто выражена, но и открыто занята. Чуя впервые встал на чью-то сторону, и сделал это с такой силой убеждения, что его прежние работы казались просто подготовительной почвой для этого манифеста. Люди, привыкшие к ровному фону его статей, не могли понять, что именно спровоцировало такую внезапную и радикальную перемену. Они спрашивали у друг друга, вдруг кто-то знает. Но никто кроме Накахары и Куникиды ничего не знал. Сам Накахара, по обыкновению, делал вид, что весь этот ажиотаж его не касается. В глубине души его раздражало и даже бесило, насколько поверхностно человеческое восприятие. В конце концов, все должны обращать внимание на написанное,вникать в текст, анализировать аргументацию, а не на внезапную перемену автора,» — думал он, небрежно поправляя перчатки. Почему люди так глупы? Они не могут прощупать всю суть, которую он вложил в эти слова понять мотивы. Их беспокоит обертка, а не содержание. Это безумно раздражает. Он знал, что его мотивы были чисты, но сложны. И, признаться честно, сквозь всю эту профессиональную отстраненность и наигранную небрежность, в его душе пробивалось острое, не дающее покоя любопытство. Как там Осаму?.. Ему не хотелось признаваться даже самому себе, что реакция одного-единственного человека волнует его больше, чем мнение всей школы. Подросток, являвшийся негласным центром этого общешкольного обсуждения, сидел на потрескавшейся бетонной скамейке в парке, который был почти пустынен в этот поздний час. Дазай Осаму, чье имя было неразрывно связано с причиной написания статьи, небрежно попивал уже вторую банку дешевого энергетика, чей химический вкус казался ему уже родным. Так часто его пил из-за недосыпа. Он читал школьный журнал, точнее, ту самую скандальную статью, на экране своего старенького телефона. Дазай никогда не читал этот журнал до этого — события школы, в которой он был вечным изгоем, парня мало интересовали. Зачем тратить время на обзоры школьных вечеринок или анонсы спортивных состязаний, если ты в них никогда не участвуешь? Но эта статья была другой. Она была о нем. Карие, вечно уставшие глаза быстро пробегались по строкам, которые были наполнены неожиданной мощью. С каждой прочитанной фразой его густые брови поднимались все выше и выше в чистом удивлении. Честно говоря, Осаму ожидал чего угодно. Ожидал новых угроз, завуалированных предупреждений, может быть, даже критики, которая была выражена с такой формальностью, что и не докопаешься. Но он не ожидал сочувствия. Он не ожидал защиты. Это все было так странно, так не вписывалось в его картину мира, что шатен инстинктивно засомневался в правдивости. Он сжал телефон в руке, чувствуя, как его сердцебиение учащается. Наверняка, он поиздеваться хочет, как и все, — мелькнула черная мысль. — Сейчас он заставит меня поверить в эту красивую, благородную защиту, а потом окажется, что это был просто тонкий, изощренный обман. Я буду выглядеть глупо, поверившим в доброту, и в итоге окажусь снова обманутым и униженным. Как и было много раз до этого. Горький опыт научил его, что доброта — это всегда приманка, ведущая к более глубокой боли. Так что, сделав глубокий, тяжелый вздох, он потушил экран телефона. Сигареты были его неизменным спутником, сопровождающим везде, куда бы он ни шел. Даже сейчас он курил свои излюбленные Мальборо, терпкий дым которых обжигал горло и позволял на короткое время заглушить вечно ноющий голос внутри. Обстановка вокруг, впрочем, заставляла желать лучшего. Солнце уже давно уступило свое место холодной, безразличной луне, позволяя ночной тьме разойтись по небу, словно черному маслу. Воздух был прохладным, с осенней сыростью, и легкий ветер легонько трепал не расчесанные, спутанные волосы Дазая. Вдалеке, на окраине района, раздавался хриплый, навязчивый лай уличных собак. Вечно ж их что-то будто пугало. Дазай был одет в черную кофту с капюшоном, которая была ему немного великовата. Она свободно свисала на его худом, почти анорексичном теле, скрывая угловатые плечи и тонкие руки. Но именно эта излишняя ткань давала ему ощущение защищенности, ложное, но такое необходимое. Под карими глазами залегли неизменные, почти фиолетовые синяки, свидетельство бессонных ночей и хронической усталости. Его взгляд, всегда отстраненный, был теперь направлен на полную, холодную луну, которая висела в небе, как идеальная жемчужина. Внутри него кипел немой вопрос, который он бы никогда не осмелился произнести вслух: «Ты правда поцеловала меня?» Луна. Хоть она это сделала. Потому что... Дазай, в свои шестнадцать лет, ни разу не целовался с человеком. Странно ли это? Возможно. Учитывая, что большинство его ровесников уже активно осваивали все стороны личной жизни, некоторые даже вступали в половой акт едва достигнув шестнадцати лет, руководствуясь любопытством или желанием влиться в социум. Дазай испытывал сексуальное влечение, как и все нормальные парни. В нем была живая, кипящая юность. Только вот.. Для него важна была не физическая близость, а доверие. Глубокое, абсолютное, нерушимое доверие. А доверия же к людям, особенно к тем, кто его окружал, у него не было совершенно. Его сердце было закрыто на тысячу замков, каждый из которых был установлен болезненным опытом. На улице, на холодной скамейке, подросток сидел до самой ночи. Он ждал. Он ждал, пока родители, уставшие от алкоголя или просто от долгого дня, не уснут достаточно крепко, чтобы не кричать на него и не обрушивать на него волну ненависти и обвинений, едва он переступит порог. Это был его ежедневный, горький ритуал — отсрочить неизбежное столкновение с реальностью. Оказавшись, наконец, в неуютной, прокуренной и запущенной квартирке, которую он не мог назвать домом, Дазай тихонько снял обувь, стараясь не издать ни единого звука. Он проскользнул на кухню, используя фонарик на телефоне, чтобы просвечивать себе путь. Картина на кухне была привычной и отвратительной. Разбросаны бутылки пива, пустые и полупустые. Сигаретный пепел толстым слоем лежал на столе. И — что было самым опасным — на полу лежал побитый стакан, осколки которого никто не удосужился убрать. А Осаму, между прочим, чуть на него не наступил — тонкие, потрепанные кроссовки не спасли бы его от пореза. Он прошел, стараясь ступать по самому краю плитки, словно по минному полю. Его цель была проста: набрать воды. Он тихо взял чашку, но в тот же момент, когда он наклонился к крану, резко включился свет. Яркий, безжалостный свет лампы мгновенно разрезал тьму, обнажая каждый недостаток, каждый омерзительный след на этой кухне. Шатен мгновенно обернулся. И увидел своего отца. Точнее, того, кто, по мнению Дазая, не был достоин зваться отцом. С виду он был обычным мужчиной: короткая стрижка, расплывшееся пивное пузо, и одет он был лишь в одни растянутые, грязные трусы, которые носил, кажется, уже несколько лет. На его лице, еще не до конца проснувшемся, было отчетливо видно глубокое, нескрываемое раздражение. «Где шлялся?» — голос отца был холодный, как сталь, лишенный всякой теплоты, любого намека на отцовскую заботу. Это был тон прокурора или надзирателя, но никак не любящего родителя. «У друга был,» — соврал мальчик, мгновенно выбрав самую безопасную, но, как он знал, самую провальную ложь. Никаких друзей у него не было, и отец прекрасно это знал. Его руки, которые он инстинктивно сжал в карманах, начали немного дрожать,показывая тот животный, неконтролируемый страх, который он так отчаянно пытался скрыть. Он не хотел показывать слабость, но тело его предает. «Чушня. У таких как ты друзей быть попросту не может,» — отрезал отец, делая шаг вперед, запах перегара и несвежего пота мгновенно ударил в нос Осаму. — Я ни разу тебя ни с кем не видел. Ты вечно один, как загнанная собака. Ты — ноль. Дазай хотел возразить. Хотел крикнуть, что это не так, что он ошибается. Но ему было нечем возразить.. Это была горькая, неоспоримая правда. А отец, при всей своей лживости и порочности, ложь в свой адрес не любил. Слишком не любил. Он собрал остатки своего мужества, чтобы бросить отцу в лицо последний, отчаянный упрек. — Говоришь так, будто сильно мной интересуешься. — голос предательски дрогнул, выдавая его уязвимость. Он боялся этого человека, боялся всей своей душой, и он боялся не зря. Следующее, что он почувствовал, был резкий, обжигающий удар. Ему прилетела сильная пощечина. Да так, что бедная кожа на щеке мгновенно покраснела и начала гореть, пульсируя болью. На щеке отчетливо виднелся след от отцовской руки — отпечаток пяти пальцев, знак насилия. Осаму больше не слышал оскорбления в свой адрес, хоть они и продолжали литься, наполненные ненавистью и презрением. Отец говорил, но его слова звучали, как будто Дазай находился под толщей воды. Но честно говоря, лучше бы он слышал оскорбления отца, чем пронзительный, нарастающий звон в ушах. Паника. Обида. Злость. Дазай не знал, чего он хочет больше:убить отца или себя. Когда дверь в кухню, наконец, захлопнулась, и шаги отца направились в сторону спальни, Осаму стал понемногу приходить в себя. Он пошатнулся, прислонившись к холодной стене, и тяжело дышал, пытаясь стабилизировать свой мир, который только что в очередной раз перевернулся. Его взгляд, мутный от слез и удара, устремился на холодильник. Он не ощущал голода, хотя действительно не ел целый день, пропуская завтрак, обед и ужин. Его цель была совершенно иная, ужасающая в своей простоте и притягательности. В холодильнике, среди других лекарств, хранились таблетки, к которым сейчас так невыносимо тянуло. И Дазай не смог противиться своему желанию.Он действовал быстро, словно под гипнозом. В его руках теперь была серебристая пластинка таблеток и стакан воды. С этими двумя предметами он тихо, на цыпочках, направился в свою маленькую, захламленную и неуютную комнату, дабы никто не смог ему помешать. Поставив свой "поздний ужин" на стол, он тяжело вздохнул. Наступил момент окончательного выбора. Хочет ли он этого вообще? Разумеется, хочет. Его никто не любит, даже собственные родители, которые должны были быть его опорой. В школе никто с ним не общается, он — пустое место. Друзей нет совсем. Он — ошибка, которую никто не заметит. И это были уже не просто его мысли. — Ты ничтожество, Осаму. Почему бы не избавить этот мир от страданий в виде своего существования?, — это шептал голос в голове.. едкий, убедительный, словно принадлежавший его темной стороне. Ему казалось, что пространство вокруг начало меняться. Свет в комнате стал тусклее, воздух сгустился. Из сгустка теней и какой-то неизвестной энергии начал вырисовываться человеческий силуэт. Это было видение, галлюцинация, порожденная его истощением, болью и стремлением к саморазрушению. Существо было пугающим. Очень худое, неестественно высокое, с пустыми, как черные провалы, глазами без радужки. Вместо носа на лице была просто черная дырка. И только после этого ужасного осознания, Дазай понял, на нем, по всей видимости, нет кожи. Его рот был окрашен в ярко-красный цвет, и по резко ударившему запаху металла, Осаму не сложно было догадаться, чем именно. Волосы были отдельными, тонкими прядками, которые, казалось, росли не из кожи головы, а прямо из самого мозга. Но это не был обычный скелет. Его тело, кроме головы, было похоже на что-то среднее между человеком и слизнем. Мягкое, липкое, податливое, но сохраняющее основные очертания человеческой анатомии. По крайней мере, на вид. Что там было на ощупь, Осаму не хотел знать. Однако, это мерзкое существо подошло к столу, взяло пластинку с подготовленными таблетками, и, действуя с ужасающей, нечеловеческой силой, начало насильно пихать их подростку в рот. Дазай запаниковал. Он сопротивлялся, мотал головой, пытался выплюнуть горькие пилюли. Но мерзкая, скользкая конечность призрака, похожая на кость, обтянутую слизью, закрыла ему рот, не давая выдохнуть или избавиться от дозы. Он задыхался. У него не оставалось другого выбора, кроме того, как проглотить все. Со стороны это выглядело ужасающе. Если бы кто-то вошел в эту комнату, он бы увидел не борьбу с демоном, а борьбу а самим собой. Призрак был не более чем физическим воплощением его собственной суицидальной части. Подросток, с особой, отчаянной агрессией, которую он не проявлял даже в драках, закинул в себя все таблетки. Он одной рукой держал свой рот, чтобы не выплюнуть горький ужин,а второй рукой, дрожащей и тонкой, начал придушивать себя, нажимая на горло, чтобы таблетки не смогли выйти обратно.Он ждал. Ждал желанной легкости, которая должна была прийти после принятия решения и конца. Но легкость не появилась. Вместо этого горло свело. Он почувствовал, как внутри все перевернулось, — его инстинкт самосохранения, его тело само решило, что не даст ему умереть. Желудок начал извергаться с силой, не поддающейся контролю. Вкус горечи, дрожь, чистая, не контролируемая паника. Воздуха не хватало, в ушах звенело, перед глазами все плыло в черно-зеленых пятнах. Он смутно соображал, осознавая лишь одну простую, жестокую истину — он снова провалился. Потом полилась рвота. Сильная, неконтролируемая, с примесью желудочного сока и остатков таблеток. Он, когда закинулся таблетками, приземлился на спину, поэтому, захлебываясь и не в силах дышать, подавился своей же рвотой. С усилием, которое требовало последних сил, он завалился на бок,чтобы не умереть от собственного содержимого желудка. Хотя, разве не этого он хотел? — Чёрт.. — прошептал он в тишину, его слова были заглушены судорожными спазмами. Мир плыл. Даже когда острота паники ушла, сознание Дазая оставалось мутным, словно его накрыло толстой ватой. Он провел остаток ночи на полу, в холодном поту и с тяжелой головной болью. Утром он встал, как зомби. Ноги будто не его, тело дрожало от остатков шока и химического отравления, а в висках стучало, словно его ударили молотком по голове. Казалось, все внутри сжалось в один ком — и дыхание, и мысли, и боль. Он выжил. Но чувствовал себя так, будто его собрали заново из обломков, наспех, небрежно. Тем не менее, он пошел в школу. Это было последнее, что он хотел делать, но ему было страшно оставаться одному в квартире, где его могли обнаружить. Его присутствие, как всегда, никого не волновало. Никто не спросил, почему он такой бледный, почему он пошатывается. Впрочем, как и его отсутствие, которое никто бы не заметил. Федор, его постоянный школьный мучитель и источник сплетен, на удивление сегодня не лез. Возможно, статья Чуи заставила даже его призадуматься.. но это вряд-ли. После урока, который Дазай провел, прислонившись лбом к парте, шатен сразу же направился в коридор. Его цель была выйти на воздух. И тут он увидел. Рыжая макушка в окружении своих друзей. Чуя Накахара, окруженный смеющимися, яркими людьми, выглядел так, словно его аура заполняла всё школьное пространство. Дазай почувствовал, как неловкость острой иглой пронзила его грудь. Но он уже начал движение. Несмотря на внутреннее сопротивление, Дазай подошел к группе. Он почувствовал на себе их удивленные взгляды — его, вечного изгоя, подходившего к самому журналисту школы. — Рыжий, можно тебя на секунду? — произнес Дазай, его голос был сухим и хриплым. Чуя, который, казалось, был в хорошем настроении, улыбнулся. Эта улыбка была яркой, почти дерзкой, и она совершенно контрастировала с его словами. — Ещё раз меня так назовешь, и можно будет не отлучиться на секунду, а получить по ебалу от меня,— сказал Накахара, но в его глазах не было реальной злобы. Он попрощался с друзьями и отошел в сторону с Дазаем. Ну, хотя бы он все говорит прямо, в отличие от многих других. Кому, как не Дазаю, было знать, какими лицемерными и двуличными бывают люди? Они отошли немного в сторону, и Дазай, тяжело вздохнув произнес: — Я не ожидал этого. Чуя выгнул бровь, и только сейчас шатен, несмотря на утреннюю тошноту, осознал, насколько же ему подходит пирсинг брови. Он идеально подчеркивал его дерзость и бунтарский характер. — Не ожидал чего? — спросил Чуя, скрестив руки на груди. — Ты встал на мою сторону, — Дазай сам не верил, что произносит это. До сегодняшнего момента он не чувствовал смущения. Сейчас же оно было почти осязаемым. Он даже не смотрел Чуе в глаза. Когда он, наконец, поднял взгляд, ему показалось, что Чуя улыбнулся — тепло, а не насмешливо. — Ах, не за что... Всё нормально. Я просто пишу правду, Дазай. Не более того, — Чуя пожал плечами, пытаясь вернуться к своему обычному, отстраненному тону, но его слова звучали не совсем убедительно. Рыжий хотел уже уйти, его друзья ждали. Но Осаму вдруг сказал, неожиданно даже для самого себя. Это был чистый импульс. — Не хочешь прогуляться после школы? Накахара обернулся и кивнул. — Хм, можно. Я буду тебя ждать возле выхода. И тут.. Осаму свалился в обморок из-за голода.