Sick mind.

Очнувшись, Осаму не сразу понял, где находится. Его глаза открылись медленно. Свет бил в глаза не агрессивно, а скорее настойчиво, заставляя прищуриться. Дыхание было прерывистым и мелким, словно каждое втягивание воздуха давалось с усилием. Конечно же, это связано с прошлыми событиями, которые Осаму мутно помнил. В нос ударили запахи, не смешиваясь, а наслаиваясь друг на друга, создавая тревожный, клинический букет: стерильность, озон от какого-то аппарата, резкий, холодный дезинфектор, и сквозь них – едва уловимый, землистый аромат лекарств и ваты. Всё это сочеталось с ощущением чуждости и безжизненности, стены давили. Он лежал, стараясь собрать осколки воспоминаний. Голова кружилась от малейшего усилия, в висках пульсировало. Руки и ноги, казалось, принадлежали кому-то другому, тяжёлые и непослушные. Память возвращала лишь обрывки: шаги по коридору, резкий скачок давления, рыжеволосая фигура, протягивающая руку... и потом уже темнота, прерываемая лишь шумом падающего, не своего тела. « Чуя видел меня таким?..» — мучительно соображал Осаму. Постепенно он разглядел комнату. Белые, как больничный халат, стены. Небольшой стол с креслом, на котором сидела медсестра — крупная, усталая женщина с одутловатым лицом и прической, которая походила больше на мужскую. Кажется, даже у Осаму волос больше, чем у нее. Она что-то монотонно писала в журнале, царапая шариковой ручкой по бумаге с таким нажимом, будто в бумаге вот-вот появится дыра. Рядом стоял маленький, металлический шкафчик с медикаментами; холодильник с гудящим компрессором возле окна, где хранились препараты, требующие точной температуры. Окно было приоткрыто, впуская свежий осенний воздух. Этот воздух был единственным живым элементом: он пах влажной землей, остатками вчерашнего дождя, теплом. В палате, несмотря на тепло за окном, было прохладно, и этот холод, проникающий под тонкую одежду, тревожил Осаму. Женщина, не поднимая головы, заметила его движение. Она отложила ручку с лёгким щелчком, взглянула на него с раздражением, и произнесла, словно говорит не с человеком, а скотиной: — Вот не едят такие, как ты, а потом в обмороки падают. И что мне, скажите на милость, с вами делать? Это же не лазарет, а школьный медпункт. Осаму с усилием сел на кушетке. Позвоночник протестующе хрустнул. Он схватился за голову, в месте удара боль была тупой, но настойчивой, словно внутри черепа кто-то стучал молотком. Он пытался собрать воедино последние минуты, но память ускользала. — Тебе повезло, что рыжий мелкий тебя принес. И сколько же, интересно, в таком теле силы оказывается? — она хмыкнула, больше для себя, продолжая писать. Её голос был строгим, в нём сквозило откровенное, усталое раздражение, которое она даже не пыталась скрыть. Осаму знал эту медсестру. Каждый раз, когда в палату попадали ученики, она давила на них так, что первоклассники чуть ли не плакали от обвиняющего тона карги. Но Осаму это почти не волновало. Ему было всё равно на её мнение. В голове снова всплыла одна мысль : «Чуя меня принёс сюда?». Он посмотрел на свои руки — худые, длинные пальцы, кожа, почти прозрачная, сквозь которую вены выступали как тонкие, голубоватые нити. Несмотря на его высокий рост, тело было постыдно лёгким, и его, действительно, можно было поднять. Но то, что это сделал Чуя ошеломляло и одновременно давало странное, нелогичное, тепло. «Вот. Опять. Я снова заставил кого-то поволноваться. Заставил кого-то потратить свои силы, свой кислород, своё время на вот это, на меня. Этот Накахара... почему он? Почему он не отвернулся, не сказал кому-то, чтобы вызвали врача, а сам пошел дальше? Он же не знает меня. Но... он меня поднял. Его руки, такие маленькие, но невероятно сильные. Я помню этот рывок, ощущение, что меня небрежно, но крепко подхватили. Это было... странно утешительно. Какое право я имею быть для него обузой? Я — зараза. Все, кто со мной сближаются, в конечном счёте страдают. Это мой личный проклятый закон. Но он принёс меня. Не отвернулся. Зачем?» — вот как звучали мысли Осаму. Невероятно навязчивые. И самое худшее то, что закрыв уши, они никуда не исчезнут. Они часть его.. До конца урока Осаму лежал, ощущая слабость, которую пытался не замечать, и тупую боль, которая напоминала о реальности. Он наблюдал за медсестрой, которая, кажется, заполнила уже половину журнала, делая время еще медленнее. Наконец, прозвенел звонок. Это был громкий звук, который буквально кричал о начале большой перемены. Дверь медпункта распахнулась с лёгким скрипом, и в комнату вихрем ворвался Чуя. Он был, как всегда, энергичен до предела, в его движениях не было ни грамма сомнения. Рыжие волосы, похожие на языки осеннего пламени, были немного растрёпаны, а необычные глаза были сосредоточены исключительно на Осаму. Он даже не взглянул на медсестру. — Ты как? — спросил Чуя, подходя к кушетке и внимательно оглядывая Осаму. Между Чуей и медсестрой был давний, негласный конфликт, родом, кажется, из пятого класса. Чуя хорошо помнил этот случай: он разбил колени на физкультуре, а медсестра тогда спокойно ушла на обед, оставив его с кровью и грязью, сказав, что это не срочно. Чуя с тех пор игнорировал её существование. — В порядке, — ответил Осаму тихо, стараясь, чтобы его голос не выдал ни дрожи, ни слабости. — Просто голова болит. Чуя наклонился чуть ближе, его лицо выражало смесь беспокойства и недовольства. — Ты ешь вообще? — он даже не пытался смягчить тон, его голос был низким и прямым, как удар. — Мало того, что весишь как девчонка, так еще и в голодные обмороки падаешь. Осаму опустил взгляд, стараясь не встречаться с его пронзительными глазами. Он пожал плечами, это движение было почти незаметным. — Наши планы ещё в силе? Ты обещал, — голос Осаму был напряжённым. Чуя кивнул, его взгляд смягчился. Он внимательно осмотрел бледное лицо Осаму, его губы были тонкой линией. — В силе. Встречаемся возле дверей после уроков. И никаких обмороков. Если упадешь, я тебя больше не подниму, придурок. Медсестра, недовольно хмыкнув, записала что-то в журнал. Чуя не обратил на неё никакого внимания, развернулся и так же стремительно, как появился, вышел, оставив за собой лишь лёгкий сквозняк и стойкий, пряный запах своего одеколона, смешанный с запахом осеннего ветра. Осаму остался один, чувствуя, как в его груди расползается теплое чувство. После уроков Чуя ждал Осаму терпеливо. Он стоял, прислонившись к кирпичной стене школы, одетый в свою неизменную черную кожаную куртку, которая выглядела немного большой для него, но сидела идеально. Воздух стал заметно холоднее, но был чист и сух. Когда Осаму вышел, Чуя просто оттолкнулся от стены, не говоря ни слова. Рыжеволосый парень не любил унижать людей. Он считал, что каждый заслуживает шанса, даже такой, как Осаму. Из-за болезни с ним не хотели общаться. Но правда ли всё так плохо? И этот шанс он решил дать Осаму. Их путь пролегал по улицам, которые уже полностью погрузились в предпраздничную атмосферу Хэллоуина. Город готовился к безумию. В витринах магазинов лампочки моргали оранжевым, фиолетовым и ядовито-зеленым светом. Воздух был наполнен запахами: сильным, приторным ароматом сладкой ваты из передвижного киоска, резко сменяющимся пряным запахом жареной еды с уличных лотков. К ним примешивался запах мяса из шаурмечной. И, конечно же, неизменный, влажный, осенний аромат палой листвы и слегка остывающего асфальта. Осаму шел чуть позади Чуи, его глаза жадно ловили каждую деталь. Он ловил себя на том, что сжирает улочки глазами, пытаясь всё прочувствовать: шелест листьев под ногами Чуи, чуть более громкий, чем под его собственными, еле слышный шорох одежды прохожих, отрывки чужих разговоров, смех. Это было похоже на возвращение к жизни. Чуя резко остановился возле витрины, где стоял манекен в костюме вампира, держащий в руке пластиковый топор. — Любишь ужастики? — спросил Чуя, повернув голову и глядя на Осаму. Осаму замялся. Для него ужастики были не просто фильмами. Страх, который они вызывали, был реален, потом приходил в виде галлюцинаций. Он проникал в тело, заставлял сердце колотиться сильнее, руки — дрожать. — Люблю, — кивнул он, стараясь выглядеть как можно более небрежно. — А какой любимый? Надеюсь, какой-то не слишком зафоршенный по типу «Оно». Хорош конечно, но не страшный. — Эм… Мне многие нравятся. Не могу выбрать один, — Осаму солгал. На самом деле он избегал ужастики. А ложь была для того, чтобы показать обычным подростком, а не испуганным котенком, который шарахается обычного фильма. Чуя кивнул, улыбаясь слегка, искоса. Эта улыбка была редкой, но когда она появлялась, она немного меняла его обычно суровое лицо. Он не настаивал на точном ответе. Они прошли еще несколько кварталов, и Чуя, не задавая вопросов, свернул к небольшой, но шумной шаурмечной, откуда доносился мощный запах маринада, жареного мяса и свежего лаваша. — Будешь шаурму? Шатен не успел отказаться, как Чуя перебил. — Будешь. Он достал карточку и оплатил два заказа, прежде чем Осаму успел сказать хоть слово протеста. Чуя вернулся, держа в руках два горячих, завернутых в фольгу свертка. Пар от них приятно грел ладони. — Правда, не стоило… — пробормотал Осаму, чувствуя неловкость. Принимать что-то от кого-то, особенно еду, было для него почти физически болезненно. Это было слишком похоже на заботу, которой он не знал. — Ага, а потом в обмороки падаешь, — поддразнил Чуя, разворачивая свою шаурму и откусывая большой кусок. Он жевал, глядя прямо на Осаму, не давая ему шанса отвертеться. — Ешь давай. Осаму опустил глаза, чувствуя, как его внутренний голос — этот вечный, язвительный шептун снова активизировался. «Он заботится о тебе. Он даёт тебе еду. Он хочет, чтобы ты жил. Это так мило и так глупо. Разве он не знает, что все, кто с тобой связываются, в конечном счёте проигрывают? Что ты разрушишь его идеальный, сильный мир? Ты должен сбежать. Должен оттолкнуть его, пока не поздно. Скажи, что шаурма невкусная. Скажи, что ты не голоден. Скажи, что ты его ненавидишь.» — Заткнись… — сорвалось с губ Осаму, немного громче, чем он хотел. Чуя остановился, наклонил голову и вопросительно поднял бровь. — Что? — Ничего. Просто… соус острый, — соврал Осаму, откусывая маленький кусочек. Мясо было теплым, соус — пряным, овощи — хрустящими. Это был первый раз за, кажется, целую неделю, когда он чувствовал настоящий вкус еды. Чуя только пожал плечами, не настаивая на объяснении, но внимательно наблюдая за тем, как Осаму ест. — Ладно-ладно. Но шаурму всё равно съешь. Девать уже некуда. И она не острая, ты просто неженка. Они шли дальше, обсуждая ерунду, шутя про нелепые декорации Хэллоуина, висящие на столбах. Осаму шёл рядом с ним и всё думал, может правда оттолкнуть его? Не хотелось бы, чтобы с Накахарой что-то случилось по его вине. — Смотри, — Чуя указал на маленький, старый кинотеатр. Его фасад был покрыт поблекшими, но всё еще яркими плакатами. — В кино будут «Крик» крутить. Классика, к тому же в их старом, скрипучем зале, должно быть атмосферно. Пойдёшь со мной? Осаму поднял брови. Он никогда раньше не был в кино. Всё казалось новым, странным. Но не упустить же шанс — этот тонкий, хрупкий шанс на нормальную жизнь, который ему предлагал Чуя. Он кивнул, впервые за долгое время чувствуя, как его губы растягиваются в искренней, неподдельной улыбке. — Да, я пойду. Он впервые за долгое время ощутил лёгкий, чистый прилив радости. Время до встречи пролетело для Осаму мучительно медленно, несмотря на его попытки отвлечься чтением и бесполезными философскими размышлениями. Он чувствовал себя как ребенок перед Рождеством, что было смехотворно и вызывало у него отвращение к самому себе. «Радуешься? Поверь, твоя радость не продлится долго. Ты не такой как все» — настаивал его внутренний критик. Но тело, вопреки разуму, чувствовало легкое, нервное возбуждение. Когда он снова встретился с Чуей возле кинотеатра, сумерки уже сгустились, и город погрузился в тени. Кинотеатр был воплощением старомодной, немного потрепанной элегантности. Красные бархатные занавески в кассовом окне, запах старой пыли, смешанный с ароматом свежего попкорна и сладкого сиропа из автомата. — Ты опоздал на две минуты, — заметил Чуя, но в его голосе не было осуждения, только легкое поддразнивание. — Я проверял, сможешь ли ты продержаться без меня хотя бы сто двадцать секунд, — парировал Осаму, наконец-то чувствуя себя нормальным. Чуя только фыркнул, но уже протягивал ему билет. — Пошли. Внутри кинотеатр был потрепанным временем, но со своим вайбом. Ковер на полу был толстым и изношенным, и каждый шаг утопал в нем, делая их приближение к залу почти бесшумным. Зал был небольшой, кресла обиты потертым, но все еще глубокого, винного цвета бархатом. В воздухе стоял запах старого дерева и пыли, которая танцевала в лучах проектора, пробивающихся сквозь темноту. Они нашли свои места в середине ряда. Осаму сел, чувствуя, как мягкое кресло обволакивает его. Это была странная смесь комфорта и тревоги. Впервые он был здесь, в этом нормальном мире, сидя рядом с кем-то, кто не видел в нем сумасшедшего или проблему. Фильм начался. На огромном экране замерцали первые кадры «Крика». Осаму, вопреки своей обычной отстраненности, погрузился в происходящее. Каждый скрип двери, каждый телефонный звонок, каждый тень в углу — всё это вызывало у него инстинктивный отклик. Его сердце начало колотиться в груди, как пойманная птица. Он чувствовал, как напрягаются мышцы его спины и шеи. Страх сейчас был чистым, неподдельным, он исходил от экрана и проникал в него. «Это прекрасно. Этот страх другой. Он не имеет ничего общего с той бездонной, чёрной пропастью, которая живёт во мне. Это страх, который закончится, когда зажжется свет. Это страх, который можно пережить, почувствовать и отбросить. И я его чувствую. Мои пальцы дрожат. Мой пульс слишком быстр. Осаму, почему ты так сильно сжимаешь кулаки? Почему тебе не всё равно? Тебе же всегда было всё равно.» В этот момент на экране произошло нечто резкое — громкий крик, внезапное появление убийцы. Осаму вздрогнул. Это был инстинктивный, неконтролируемый спазм. Его локоть дернулся и легонько, мимолетно коснулся плеча Чуи. Чуя не отстранился. Более того, он едва заметно сдвинулся, и их плечи соприкоснулись, оставаясь так. Для Осаму это было равносильно падению бомбы. Это было самое сильное физическое, не враждебное касание за последние… годы. Плечо Чуи было твёрдым, упругим, под тонкой кожей куртки ощущалась живая, сильная плоть. Он продолжал смотреть на экран, но всё его внимание приковано и этой точки контакта. Он чувствовал тепло, исходящее от Чуи, слышал его ровное дыхание рядом с собой, и вдруг, к своему собственному удивлению, он почувствовал себя безопасно. Фильм закончился. Свет зажегся, и Осаму резко почувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение. Он отстранился от Чуи, стараясь сделать это максимально непринужденно. — Ну и как? — Чуя поднялся с кресла, потягиваясь. — Банально. Предсказуемо. Герои глупы, — ответил Осаму, голос его был чуть хриплым. Он быстро переключался обратно в режим критика. — Ага, конечно. Ты чуть не подпрыгнул, когда маньяк появлялся, — Чуя усмехнулся, его глаза светились озорством. — Это просто было неожиданно, — соврал Осаму, но даже в собственном голосе услышал фальшь. Они вышли из кинотеатра. Ночь была глубокой, а улицы, хотя и опустевшие, выглядели еще более жутко под оранжево-фиолетовыми фонарями. — Пойдём, я провожу тебя, — сказал Чуя, сворачивая на более тихую улицу. Осаму кивнул. Он не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Он не хотел возвращаться в свой пустой, холодный дом. Они шли почти в полной тишине, прерываемой лишь тихими шагами и редким гудком поезда вдалеке. — Ты действительно никогда раньше не был в кино? — спросил Чуя, его голос был неожиданно мягким. Осаму посмотрел на него. Чуя шел, засунув руки в карманы, его лицо было серьезным. Его рыжие волосы казались еще более яркими в свете фонаря. — Нет, — честно ответил Осаму. — Я не очень люблю большие скопления людей. Они... мне мешают. — А я? — спросил Чуя. Осаму замер, вынужденный переварить этот прямой, обезоруживающий вопрос. Чуя не требовал лести или оправданий. Он требовал ответа. — Ты… ты как-то… не похож на них, — Осаму подбирал слова с мучительной осторожностью. — Твоё присутствие мне не мешает. Чуя остановился и повернулся к нему. Он был ниже Осаму, но сильнее, эффективнее, круче. — И чем же я такой особенный? — Сам не знаю, — Осаму позволил себе говорить почти шепотом, но с пугающей искренностью. Чуя на мгновение потерял свою обычную дерзость. Он просто смотрел на Осаму. В его глазах читалось понимание и что-то, что Осаму не мог назвать, но что пугало его до дрожи. Сострадание? — Знаешь, — начал Чуя, продолжая идти. — Ты можешь думать о себе, как о заразе, как о проклятии, но на самом деле ты просто очень голоден. Голоден до чего-то настоящего. Я видел как твои глаза сияли в кинотеатре. Осаму почувствовал, как его горло сжимается. Это было слишком близко к правде. «Он видит меня. Он видит пустоту и называет её голодом. Как он смеет быть таким проницательным? Я должен его оттолкнуть, немедленно. Я должен сказать что-то, что заставит его бросить меня здесь. Но я не могу. Я хочу, чтобы он продолжал говорить. Я хочу, чтобы он продолжал идти рядом со мной.» — Ты слишком много о себе воображаешь, Накахара, — ответил Осаму, стараясь вернуть себе циничную маску. — Мой голод — это просто недостаток железа. — Чушь. Твой голод — это недостаток Чуи Накахары, — Чуя улыбнулся, и на этот раз это была наглая, уверенная улыбка. Они дошли до перекрестка, от которого до дома Осаму оставалось всего пара минут. Осаму вдруг остановился. — Спасибо, — он произнес это слово с невероятным трудом, как будто выталкивал его из легких. — За шаурму. За кино. За то, что не оставил меня лежать в коридоре. Чуя подошел к нему и положил руку ему на плечо. Это было короткое, но сильное пожатие. — Перестань извиняться за то, что ты человек, Осаму. И пообещай мне кое-что. — Что? — Поешь завтра. Хотя бы немного. Если ты снова упадешь, я расскажу всем, что ты боишься бурундуков. — Я не боюсь бурундуков, — возмутился Осаму. — А это ты уже сам им объясняй. Чуя развернулся и быстро зашагал обратно. Он не оглянулся. Осаму стоял один на перекрестке, ощущая тепло от его руки на своем плече. В его голове воцарилась странная тишина. Язвительный голос затих, заглушенный простым, сильным присутствием Чуи. Он поднял голову. Звезды были видны сквозь редкие облака. Холодный ночной воздух проникал в легкие. Осаму Дазай, мастер манипуляций и философской депрессии, осознал, что сегодняшний день был для него не просто днём. Это была трещина в его идеальной стене изоляции. А Чуя Накахара — это не проклятие, не зараза, а просто рыжий, громкий, невероятно сильный парень, который заставил почувствовать радость. И, возможно, он не должен был так сильно этого бояться. Он пошел к своему пустому дому, но впервые за долгое время он чувствовал себя не одиноким, а ожидающим. Ожидающим завтрашнего дня, и того, что принесёт эта, такая странная, но такая настоящая, связь.