Sick mind.

В маленьком городе, где каждый знал друг друга чуть лучше, чем хотелось бы, жизнь текла размеренно, но с привкусом интриги. Улицы, вымощенные старым, щербатым асфальтом, которому, должно быть, лет тридцать, хранили следы бесчисленных подростковых кроссовок, отпечатки первых, неуклюжих поцелуев и силуэты машин. Серые панельные дома стояли, молчаливые, усталые свидетели чужих тайн. Их окна, тысячи одинаковых прямоугольников, казались глазами, которые видели слишком много, но никогда не рассказывали всего. Именно здесь, в этом унылом, но живом уголке мира, два подростка — Осаму Дазай и Чуя Накахара создали нечто, что перевернуло их скучную школьную жизнь. Их блог, названный просто и дерзко — «Сплетница» — стал местной сенсацией, лихорадочно пульсирующей веной города. Началось всё как игра, как дерзкий эксперимент против всепоглощающей скуки. В отсутствии родителей они сидели в комнате Дазая, тесной, пропитанной запахом дешевого растворимого кофе, который Осаму пил литрами, чтобы заглушить шум в голове. Стены были увешаны старыми, выцветшими плакатами металл-групп, чья ярость идеально гармонировала с внутренним бунтом Дазая. Чуя,с его огненной, непокорной шевелюрой, которая казалась единственным ярким пятном в этой серой квартире , и вечной ухмылкой, под которой пряталась тревожная душа, откинулся на спинку скрипучего стула. — Давай соберём все слухи, которые гуляют по школе, и выложим их анонимно. Посмотрим, что будет, — предложил он, и его голос был полон азарта. Дазай, чьи глубокие карие глаза всегда искрились смесью отчужденной скуки и хищного озорства, тут же согласился. Анонимность— вот что его привлекло. Ему нравилась идея быть невидимой рукой, управляющей марионетками, держать весь город в напряжении, оставаясь в тени. Это было идеальное убежище от его собственной реальности, от болезни, от дома, который был для него тюрьмой. Они начали с малого: кто с кем встречается, кто списал на контрольной, кто подрался за школой. Посты были едкими, остроумными, часто намеренно преувеличенными, но всегда смешными. И реакция не заставила себя ждать. Школа взорвалась. Ученики, даже те, кто никогда не читал ничего, кроме учебников, стали лихорадочно обновлять страницу «Сплетницы». Но вскоре их блог стал чем-то большим. Люди начали присылать анонимные сообщения, раскрывая чужие секреты, которые были куда мрачнее, чем школьные интриги. Учителя, ученики, даже родители — никто не был в безопасности. Каждый новый пост вызывал бурю эмоций: кто-то смеялся, чувствуя себя частью этого, кто-то злился, видя, как рушится их тщательно выстроенный фасад, а кто-то втайне боялся, что их собственная, тщательно скрываемая тайна станет следующей жертвой. «Сплетница» стала для города чем-то вроде зеркала — жестокого, но, как ни парадоксально, честного. Оно отражало всё, что люди старались спрятать за фасадом благополучия. Всё изменилось, когда они наткнулись на настоящую бомбу. Гоголь, которого все знали, как безумца, и чья аура опасности завораживала и отталкивала одновременно, был замешан в чем-то гораздо более серьезном. Один из их постоянных информаторов — анонимный пользователь, чья активность была невероятно системной и точной что всегда немного настораживало Чую, прислал фото: Гоголь, стоящий в тёмном переулке, где почти ничего не видно, передаёт небольшой пакетик какому-то подозрительному типу в капюшоне. Наркотики. В тусклом свете были видны его напряжённое лицо и нервный жест. Дазай и Чуя не могли поверить своим глазам. Они знали, что это не просто очередная школьная сплетня — это взрывная новость, которая перевернёт не только школьную иерархию, но и, возможно, их собственную жизнь. Это был переход черты, за которой игра становилась чем-то более опасным. — Постим? — спросил Чуя, глядя на экран ноутбука. Его пальцы нервно теребили край своей любимой толстовки, а взгляд был прикован к изображению. В его голосе была смесь страха и притягательности. Дазай, развалившись на диване, задумчиво крутил в руках пустую чашку с под кофе, уже холодную. Он обдумывал не последствия для Гоголя, а хаос, который они вызовут. Его лицо, как всегда, было смесью безразличия и хитрости, но в глубине глаз плясал огонь. — Конечно, постим, — ответил он, и уголок его губ дрогнул в лёгкой, почти хищной улыбке. — Пусть город сойдёт с ума. Это будет наш шедевр. И город сошёл с ума. Пост о Гоголе собрал сотни комментариев за считанные часы. Одни называли его лжецом, обвиняя в клевете, другие — жертвой обстоятельств, ссылаясь на его сложное детство. Кто-то, кто, очевидно, был в ужасе от внезапной новости, даже предположил, что это фотошоп, но доказательства, которые «Сплетница» предоставила были слишком убедительными. В школе начался настоящий хаос: учителя вызывали родителей, старшеклассники шептались по углам, а младшеклассники с восторгом пересказывали друг другу слухи, чувствуя себя причастными к чему-то запретному: Гоголь, обычно державший себя как король, ходил мрачный, избегая взглядов, его лицо было искажено смесью злобы и унижения. Для Дазая и Чуи это был триумф. Их блог стал легендой. Но чем выше они взлетали, тем сильнее Чуя чувствовал, что что-то идёт не так. Он не мог объяснить это рационально, но в груди словно поселилось смутное, сосущее беспокойство. Они перешли не просто школьную черту — они коснулись чего-то грязного и опасного. Дазай, напротив, казался не прошибаемым. Он наслаждался хаосом, который они создали, и его глаза горели, когда он говорил о новых, ещё более дерзких идеях для постов. Для него это было доказательство его власти над миром, над судьбами людей. — Ты не думаешь, что мы зашли слишком далеко? — спросил Чуя однажды, когда они сидели на крыше заброшенного склада, излюбленного места, откуда открывался вид на закатное небо, раскрашенное в оттенки тревожного оранжевого и фиолетового. Дазай повернулся к нему, его длинные, изящные пальцы лениво теребили прядь рыжих волос. Он смотрел на Чую с той своей фирменной, немного насмешливой нежностью. — Слишком далеко? Чуя, мы только начали. Люди сами хотят, чтобы их тайны вытаскивали на свет. Мы просто даём им то, чего они жаждут. Мы — их исповедальня, мы их суд. Чуя нахмурился, в его душе боролись мораль и лояльность к Дазаю. Он знал, что с Дазаем спорить бесполезно — тот всегда находил способ повернуть всё в свою пользу, обернуть любую опасность в увлекательную игру. Но предчувствие не отпускало. Оно было холодным, как осенний ветер, и острым, как осколок стекла. Тем вечером город окутала прохлада. Осень уже вступила в свои права, и воздух пах сыростью, опавшими листьями и далёким, дымным запахом. Дазай и Чуя брели по тротуару, держась за руки. Их пальцы переплелись почти инстинктивно. Жест, который стал для них привычным, но всё ещё волнующим, несущим в себе защиту. В темноте, под редкими, тусклыми фонарями, никто не мог их узнать, и это придавало особую свободу, ощущение того, что они существуют в своём, отдельном от остального мира, пространстве. В одной руке Дазай держал картонный стаканчик с кофе, от которого поднимался лёгкий пар, словно маленькое облако. Чуя сжимал чашку с горячим какао, согревая пальцы, и эта сладость немного успокаивала его нервы. — Знаешь, Осаму, я не ожидал, что наш блог будет настолько популярен, — сказал Чуя, глядя куда-то вдаль, на мигающие огни на горизонте. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась тень невысказанной тревоги. Дазай поймал его взгляд и слегка наклонил голову, как делал всегда, когда хотел казаться узнать подробности. — Ты не рад? Ты же любишь внимание, Чуя. Признайся. — спросил он, приподняв бровь. Чуя пожал плечами, его рыжие волосы чуть шевельнулись от ветра. — Не знаю. Предчувствие плохое у меня. Я словно слышу, как где-то тикает часовая бомба. Не знаю как объяснить. Дазай лишь хмыкнул, как будто слова Чуи были чем-то несерьёзным, иррациональным. Он отпил глоток кофе и сменил тему, начав рассказывать о новом анонимном сообщении, которое они получили, о возможной измене в школьной администрации. Чуя слушал, но его мысли были где-то далеко. Он смотрел на Дазая — на его острые скулы на тёмные глаза,которые всегда казались слишком глубокими, чтобы их можно было разгадать, словно за ними пряталось бесконечное, неизведанное море. Иногда Чуе казалось, что он знает Осаму лучше, чем кто-либо другой, что он видит сквозь его маску, а иногда — что он не знает его вовсе. Они шли по знакомым улочкам, мимо закрытых магазинов с тусклыми витринами и тусклых, неопрятных фонарей. Время пролетело незаметно, как всегда, когда они были вместе, и это было лучшее время, отрезвляющий оазис в жизни Дазая. На перекрёстке, где их пути расходились, они остановились. Дазай повернулся к Чуе, и на секунду его лицо стало серьёзным, с него слетела обычная ироничная маска, обнажив что-то уязвимое и настоящее. — Увидимся завтра, рыжий, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно, в нём звучала нотка, которую он не позволял себе в присутствии других. Чуя улыбнулся, несмотря на тревогу, и они обнялись Объятие было коротким, но тёплым, надёжным, как будто в нём заключалось всё, что они не могли сказать словами. Потом каждый пошёл своей дорогой — Чуя к своему дому, где его ждали теплота и покой, а Дазай к своему, где его ждала тьма. Дом Дазая никогда не был местом, где хотелось задерживаться. Снаружи он выглядел как обычная, ничем не примечательная квартира в старом панельном доме: облупившаяся краска на стенах, запах сырости и затхлости в подъезде, скрипучая, заедающая дверь, которая всегда казалась порталом в нечто неприятное. Но внутри царила другая атмосфера — тяжелая, густая, пропитанная злостью, отчаянием и резким запахом алкоголя. Когда Осаму открыл дверь, его встретил привычный полумрак и запах перегара. Но на этот раз родители не спали. Мать сидела на старом, продавленном диване, сжимая в руке почти пустую бутылку дешёвого вина, её взгляд был мутным и ненавидящим. Отец стоял у окна, его лицо было каменным, как всегда, когда он собирался выплеснуть своё собственное бессилие на сына. — Явился! — рявкнула мать, её голос дрожал от выпитого. Она поднялась, шатаясь, и ткнула пальцем в сторону Дазая, словно обвиняя его во всех своих несчастьях. — Лучше бы тебя машина по пути сбила. Сын пидорас мне не нужен. Осаму замер. Слова матери резали, как нож, не из-за новизны, а из-за своей точности и холодной ненависти. Он давно научился не показывать боль, но её слова всегда находили старые раны. Отец, обычно молчаливый, но ещё более страшный в своём безмолвии, на этот раз кивнул, подтверждая её слова, словно вынося приговор. Дазай сделал шаг назад, к двери, надеясь уйти, сбежать, но отец перехватил его движение, преградив путь. — Куда собрался?! — прогремел он, и его кулак опустился на плечо Осаму с пугающей силой. Удар был сильным, но, к сожалению, не первым и не последним. Мать присоединилась, её руки, тонкие и дрожащие, били с неожиданной яростью. Дазай закрыл лицо, пытаясь защититься, сжаться в комок, но удары сыпались один за другим, словно град. В голове, в ответ на физическую боль, зазвучал Голос — холодный, до ужаса знакомый и соблазнительный: «Убей их. Докажи, что ты не ничтожество. Докажи, что ты сильнее. Иначе они убьют тебя. Морально, а потом и физически. Ты должен избавиться от этой слабости» Он зажмурился, стараясь заглушить этот голос, который был отражением его собственного отчаяния. Боль должна была быть невыносимой, но на большое удивление, он её не чувствовал. Это было чем-то чертовски странным и неправильным. Но что именно случилось Осаму не мог сказать. Мир вокруг начал расплываться, и в его сознании возникло другое место — светлая комната с белыми стенами, где было тихо и пусто. Он не мог пошевелиться, не мог понять, где он. Острая боль пронзила его тело, и он закрыл глаза, погружаясь в защитное беспамятство. Когда он их открыл, он снова был в своей квартире, лежа на холодном полу. Всё тело ныло, словно его переехал грузовик, синяки уже проступали на руках и груди. Лампочка над головой мигала, отбрасывая неровные, тревожные тени на стены, создавая атмосферу фильма ужасов. Родители ушли, оставив его одного. Он с трудом поднялся, каждый шаг отдавался пульсирующей болью в рёбрах. Добравшись до своей комнаты, он рухнул на кровать и достал телефон. Пальцы дрожали, когда он набирал сообщение Чуе, единственному человеку, которому он мог это доверить: «Они как-то узнали про нашу связь. Может, увидели, как мы обнимаемся на перекрёстке?.. Прости, Чуя.» Ответ пришёл почти сразу, с той скоростью, с какой Чуя всегда реагировал на его боль: «Сильно досталось?.. Тебе не стоит находиться там, Осаму. Переночуй у меня лучше. Я беспокоюсь. Немедленно иди.» Дазай не раздумывал. Он вылез через окно, спустился по пожарной лестнице, стараясь не думать о боли, сосредоточившись только на цели. Путь к дому Чуи был коротким, но каждый шаг казался вечностью. Когда дверь открылась, рыжая макушка Чуи появилась в проёме, его лицо было искажено тревогой и гневом. Осаму почувствовал, как тяжесть в груди немного отступила, словно он снова мог дышать. — Кровать у меня большая, поэтому поспим вместе Ты не против? — спросил Чуя, глядя на него с лёгкой тревогой, которая смешивалась с заботой. Дазай посмотрел на него, как на идиота, потому что это было очевидно, но уголки его губ дрогнули в слабой, благодарно улыбке. — Не против..— прошептал он, всё раздумывая, что же он на самом деле чувствует к Чуе? Они легли в постель, и Чуя обнял его, осторожно, чтобы не задеть синяки. Объятия были тёплыми, родными.. пахли шампунем и какао, и впервые за вечер Осаму почувствовал себя в безопасности, защищённым от тьмы. С этим ощущением они и уснули, прижавшись друг к другу. Утро пришло слишком быстро. Солнечные лучи, пробиваясь через тонкие занавески, падали на лицо Дазая, заставляя его морщиться. Он моргнул, пытаясь понять, где находится. Постель была мягкой, пахла чем-то уютным — смесью стирального порошка, ванили и какао. Чуя всё ещё спал рядом, его рыжие волосы разметались по подушке, а рука лежала на груди Осаму, как будто он боялся, что тот исчезнет, словно мираж. Дазай смотрел на него, и в груди что-то сжалось, болезненно-нежное. Чуя был единственным, кто видел его настоящего — не циничную маску, которую он носил перед всеми, а того, кто прятался за остроумными шутками и равнодушным взглядом. Чуя был его лучиком в этом безумном мире. Но даже Чуе он не мог рассказать всего. Не о Голосе в голове, который появлялся в самые тёмные моменты, шептал о бессмысленности и смерти. Не о том, как иногда ему хотелось просто исчезнуть, чтобы прекратить эту бесконечную боль. Он осторожно выбрался из кровати, стараясь не разбудить Чую. В ванной он посмотрел на себя в зеркало. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, а на шее и плечах виднелись свежие, фиолетово-желтые синяки. Он стиснул зубы, подавляя желание разбить зеркало, чтобы не видеть этого отражения жертвы, Вместо этого он умылся холодной водой, чтобы привести себя в чувство, и вернулся в комнату. Чуя уже проснулся и сидел на кровати, потирая глаза. — Ты как? — спросил он, его голос был хриплым от сна, но в нём звучала искренняя забота. — Бывало и хуже, — ответил Дазай, стараясь казаться беззаботным, снова надевая свою маску. Чуя нахмурился, его взгляд просканировал тело Дазая, и он, очевидно, увидел синяки. Но он не стал давить. Он знал, что Дазай закроется, если начать давить. Вместо этого он встал и начал готовить завтрак. Кухня Чуи была маленькой, но уютной, с деревянным столом и электрическим чайником, который гудел, как маленький трактор, наполняя воздух домашним теплом. Они ели яичницу с сосисками, пили кофе с чаем, и на какое-то время всё казалось нормальным, словно они были обычной парой, готовящейся к школе. Но оба знали, что это лишь затишье перед бурей. В школе новости о Гоголе всё ещё были главной темой. Но теперь к ним прибавились слухи о Дазае и Чуе. Кто-то видел их на перекрёстке, кто-то заметил, как они держались за руки, а кто-то из особо "внимательных" даже заметил, как Дазай вышел утром из дома Чуи. Шёпот за спиной становился громче, как нарастающий рокот, и взгляды одноклассников — всё более осуждающими и брезгливыми. Будто все в школе превратились в сплетников. Чуя, как всегда, делал вид, что ему всё равно, улыбался, отпуская колкие шутки, но Дазай чувствовал, как напряжение растёт, как тонкий лёд под ногами. — Может, нам стоит притормозить с блогом? — предложил рыжий, когда они сидели в пустом классе после уроков, в тусклом свете осени. Дазай посмотрел на него, его глаза сузились, в них промелькнуло раздражение. — Ты серьёзно? Из-за пары сплетен? Чуя, это наш проект. Мы не можем просто взять и всё бросить. Это наше оружие. — Я не про бросить, — возразил Чуя, его голос стал резче, в нём звучало разочарование. — Я про то, что это становится опасно. Ты видел, что твои родители сделали вчера? Все настолько привыкли к этой атмосфере, что сами ищут что-то, чтобы не написать в анон. А если это не конец? Наш блог — не просто игра, Осаму. Он разрушает жизни. Будет много подобных, где будут писать уже про нас. Дазай отвернулся, его пальцы нервно теребили край тетради, рисуя бессмысленные, сложные узоры. — Я справлюсь, — сказал он тихо, но в его голосе не было прежней уверенности. — Мы справимся. Мы должны показать им, что правда важнее их маленьких лживых миров. Но Чуя не был так уверен. Он чувствовал, что их игра зашла слишком далеко, и что-то подсказывало ему, что скоро всё станет только хуже. Он уже не чувствовал азарта, только растущее чувство вины. Следующие дни были как хождение по тонкому льду. Блог продолжал публиковать новые посты, но теперь они вызывали не только восторг, но и страх, переходящий в панику. Кто-то взломал школьный сервер и выложил личные данные учеников — оценки, замечания, даже медицинские справки. Это был акт кибертерроризма. Все винили «Сплетницу», хотя Дазай и Чуя к этому не имели никакого отношения. Дазай был гением, но это было выше их возможностей. Они были шокированы масштабом произошедшего. Но доказать свою непричастность было невозможно. В школе начались допросы, привлечение полиции. Чуя начал чувствовать себя загнанным в угол. Он смотрел на Дазая, который снова погрузился в свою циничную отстраненность, но даже сквозь неё Чуя видел усталость р страх. Однажды вечером, когда они сидели в кафе, пытаясь разобраться в том, что происходит, к ним подошёл Гоголь. Его лицо было мрачным, глаза горели нескрываемой злостью, а его руки были сжаты в кулаки. — Думаете, вы такие умные? — процедил он, глядя прямо на Дазая. — Думаете, можете просто так разрушать чужие жизни?! Мои родители знают, меня могут отчислить, а вам весело, да?! Дазай поднял взгляд, его улыбка была холодной, как лёд. Он не мог отступить. — Мы ничего не разрушаем, Гоголь. Ты сам сделал свой выбор. Мы лишь показали его. Если бы не ты, был бы кто-то другой. Гоголь сжал кулаки, готовясь к драке, но Чуя встал между ними, преградив путь, как щит. — Успокойся, Гоголь, — сказал он твёрдо, его голос был низким и властным. — Ты сам виноват. Мы кроме правды ничего не постим. Гоголь лишь фыркнул, полный презрения, и ушёл, но его слова повисли в воздухе, как яд. Дазай и Чуя молчали, глядя друг на друга. Они оба знали, что это только начало. Они нажили врагов, и эти враги были опасны. В ту ночь Дазай снова оказался дома. Родители ждали его, словно хищники, и сцена повторилась, только на этот раз всё было хуже. Удары, крики, и Голос в голове, который становился всё громче, настойчивее, предлагая убийство как единственный выход. На этот раз он не отключился, но боль была такой, что он едва мог дышать. Он услышал, как мать называет его «отвратительной ошибкой». Когда всё закончилось, он снова написал Чуе, просто одно слово: «Помоги». И снова оказался в его комнате, в его объятиях. Но даже там, в безопасности, он не мог избавиться от чувства, что всё рушится. Их блог, их «отношения», их жизни — всё висело на волоске. И в глубине души Дазай знал, что Чуя был прав. Они зашли слишком далеко. Прошло несколько недель.Блог «Сплетница» был закрыт. Дазай и Чуя решили, что так будет лучше. Они опубликовали последний, короткий пост: "Правда не нуждается в анонимности. Найдите её сами." Они устали от интриг, от страха, от того, как их жизни превратились в игру, в которой они больше не контролировали правила. Они удалили все аккаунты, уничтожили все следы своей деятельности. Это было болезненное решение, словно отсечение части себя, но необходимое для выживания. Дазай и Чуя старались жить, как прежде. Ходили в школу, делали уроки, вместе пили кофе или какао. Но их оазис безопасности был разрушен. Дом Чуи больше не казался таким уж неприступным. Рыжий чувствовал себя виноватым, наблюдая, как Осаму снова надевает свою непробиваемую маску, становясь ещё более циничным и отстранённым, чем раньше. Новые синяки, которые иногда проступали под слоями его одежды, были молчаливым укором. Однажды, вернувшись со школьных занятий, Чуя обнаружил, что входная дверь приоткрыта. Его сердце сжалось от внезапного, ледяного страха. Он толкнул дверь и замер. В гостиной, развалившись на его любимом кресле, сидел Фёдор Достоевский. Его черные волосы, обычно растрёпанные, были гладко зачёсаны, а на лице играла зловещая, но при этом нарочито весёлая улыбка. — Ну, привет, Сплетник, — поприветствовал боюнет, подняв с журнального столика небольшой, аккуратно запечатанный конверт, который Чуя явно не оставлял. — Я скучал по вашим новостям. Знаешь, с тех пор, как вы закрылись, в городе стало так... скучно. Чуя почувствовал, как адреналин хлынул в кровь. Он сжал кулаки, готовый к драке. — Что тебе нужно, Фёдор? — спросил он низким, угрожающим голосом. Федя, не меняя позы, медленно разорвал конверт. Внутри был отпечатанный, сложенный лист. Он развернул его и начал читать вслух, делая акцент на каждом слове, наслаждаясь моментом. «Рыжий карлик из 11-го "А" проводит ночи с темноволосым шизиком. Говорят, они спят вместе, как настоящая парочка. Что скажут его родители?» — Иронично, не правда ли? — Достоевский поднял глаза, и в них не было и следа веселья. Была только чистая, концентрированная ярость. — Вы любите показывать чужую правду. А каково, когда показывают вашу? Это был контрудар. Фёдор не просто мстил за возлюбленного, он использовал их же оружие. Теперь они были не охотниками, а дичью. Чуя выхватил записку, скомкал её и бросил на пол. — Ты не посмеешь, — прошипел он. — Ты понимаешь, что это клевета? — Клевета? — парень поднялся, его рост, казалось, давил на Чую. — Вы же сами научили этот город верить любому анонимному сообщению. Это не клевета, Чуя. Это зеркало. Оно отражает то, что вы тщательно прячете. Он сделал шаг к выходу, но перед тем, как уйти, обернулся. Его голос стал тихим, леденящим. — Ваш маленький секрет теперь в руках города. И теперь я — Сплетница. Я буду решать, когда и как его опубликовать. Если вы попытаетесь что-то сделать со мной... или с кем-то ещё, — он улыбнулся, и эта улыбка была обещанием боли, — ваша "правда" станет достоянием общественности. А я знаю, что ждёт твоего милого Осаму дома, если его родители узнают. Ты же не хочешь этого? После его ухода Чуя рухнул в кресло, тяжело дыша. Он понял: они не просто закрыли блог, они оставили после себя бомбу замедленного действия. Чуя не мог дышать. Воздух в комнате, пропитанный легким запахом одеколона после ухода Фёдора, казался вязким и тяжелым. Он смотрел на скомканный листок на полу — на «зеркало», которое Достоевский швырнул им в лицо. Это была не просто угроза, это было идеальное возмездие, выполненное в их фирменном стиле: анонимное, ядовитое, бьющее в самое больное место. Федя не просто хотел мести за Гоголя, он хотел разрушить их единственный оазис безопасности — их отношения и их убежище в доме Чуи. Он поднял листок, разгладил его дрожащими пальцами, и слова снова обожгли глаза. Родители Чуи были в отъезде, что давало им свободу, но это же делало их тайну уязвимой. Чуя мог представить последствия во всех подробностях. Ну а наказание Дазая не заставит ждать. Они его убьют, на этот раз из-за того, что опозорил их семью этой отвратительной голубизной. Это был шантаж высшего уровня. Он услышал, как хлопнула входная дверь, и понял, что вернулся Дазай. Чуя быстро сунул записку в карман. Он не хотел, чтобы Осаму видел это сразу. Он хотел сначала придумать план. — Что-то случилось? — спросил Дазай, войдя в гостиную. Он выглядел измотанным, но его глаза, глубокие и настороженные, быстро считали напряжение Чуи. — Пахнет... чем-то странным. — Ничего, — солгал Чуя, слишком быстро. — Просто заходил один знакомый. Разговор был неприятный. Дазай, конечно, не поверил. Он подошел ближе, его взгляд скользнул по лицу Чуи. Он всегда умел читать его, как открытую книгу. — Федя, да? — прошептал Осаму, и в его голосе прозвучало хищное предвкушение. Он был не так глуп, чтобы не понять. Он знал, что Достоевский не отступит. — Что он сказал? Чуя глубоко вздохнул и вытащил записку. Дазай взял ее, его длинные пальцы сжали бумагу. Когда он прочитал, его лицо не дрогнуло, но глаза потемнели, словно в них плеснули чернилами. Впервые за долгое время его маска треснула. Чуя увидел чистый, неразбавленный страх. Это был страх не за себя, а за то, что их связь, его единственное спасение, будет использована как оружие. — Он знает, — тихо сказал Дазай, его голос был почти неслышен. Он не говорил об их связи. Он говорил о цене их связи. — Он угрожал, что опубликует это, если мы будем что-то делать против него или Гоголя, — подтвердил Чуя, чувствуя, как его гнев трансформируется в холодную решимость. — Публикация, — Дазай криво усмехнулся, возвращая себе часть цинизма. — Какая банальщина. Он хочет, чтобы мы жили в страхе, Чуя. Он хочет, чтобы мы постоянно оглядывались, не зная, когда и где он нанесет удар. Он хочет, чтобы мы стали параноиками, как все те, чьи тайны мы раскрыли. И он знает, что для меня это будет приговор. Осаму отбросил записку, и она упала на пол рядом с креслом. Он подошел к окну и молча смотрел на серые панельные дома. — Что будем делать? — спросил Чуя, подходя к нему и кладя руку ему на плечо. — Мы не можем просто сидеть и ждать, пока он нажмет на курок, — ответил Дазай, поворачиваясь. В его глазах снова появился огонь, но это был не огонь азарта, а огонь безумной, холодной стратегии. — Он думает, что заставил нас замолчать. Он думает, что он теперь Сплетница. Следующий день в школе был невыносим. Шёпот, который доносился от каждого угла, был громче, чем раньше. Напряжение осязаемо. Все знали, что "Сплетница" закрылась, но теперь все ждали, кто будет следующим, кто начнет новую волну. Чуя и Дазай держались вместе, их близость, которая раньше была полускрытой, теперь стала вызывающей. Они не отступали, демонстрируя свою связь как нечто, что они не собирались прятать. Во время обеда Дазай вдруг резко остановился посреди коридора. — Не сработает, — тихо сказал он Чуе, не глядя на него. — Что не сработает? — Чуя нахмурился. — Моя смерть. Если я просто исчезну, он выиграет, и ты останешься один под этим давлением. Если мы спрячемся, он победит. Чуя почувствовал ледяную волну, проходящую по спине. Это было обычное дело — отвечать злому шёпоту в голове в голос. Кажется, тот никак не мог успокоиться, всё твердя Дазаю, что помле смерти всё закончится. — Исключено, Осаму. — Чуя сжал его руку. — Мы найдем другой выход. Но Дазай уже принял решение. — Мы должны нанести удар первыми. Застать врасплох. Мы должны заставить его забыть о нас и заняться спасением собственной шкуры. Ведь я уверен, у него больше информации, чем он показывает. Они вернулись в комнату Дазая. Кофе и плакаты на стенах казались идеальным фоном для их нового плана. — Нам нужно что-то, что перекроет его шантаж, — Дазай нервно расхаживал по комнате, его ум работал с невероятной скоростью. — Что-то, что заставит город забыть о нас, о Гоголе, о школьном сервере. Нужна настоящая бомба. Взгляд Чуи упал на стопку старых газет, которую Дазай собирал для коллажей. На первой полосе одной из них была фотография парня, который исчез не так давно. В голову закралась идея. — Слушай, Осаму.. Нам ведь не обязательно что-то писать в сплетнице? Дазай кивнул, слушая. — А что, если мы распустим слух о том, что убийца подкинул записки людям, предупреждая о том, что они следующие? Сами напишем, соблюдая всю стерильность,чтобы не оставить отпечатки пальцев и подкинем.