Да в такой ситуации и сказать нечего

      — Это действительно незабываемый опыт, поверь мне, — Федя делает еще один глоток прямо из бутылки, напрочь игнорируя стоящую рядом кружку. Андрей задумчиво кивает. Его зрачки к этому моменту почти полностью заволакивают радужку, и теперь чужие глаза кажутся Феде глубокими колодцами. Или звездным небом. Или звездным небом отражающимся в колодцах — не суть важно, хоть подбор подобных эпитетов Андрею куда ближе, чем ему самому. А вообще нет в этом ничего хорошего, вскользь думает Федя. В первую очередь потому, что кое-кто обещал слезть еще месяца два назад, как и сам Федя — бросить пить, но теперь это все лишь слова. Федя вздыхает.       Погруженный глубоко в мысли Андрей машинально тянет руку, не глядя скользит пальцами по чужому предплечью, хватает сначала федину ладонь, а затем и горлышко бутылки, которое опасно кренится, грозясь вылиться к черту.       Опасаясь за джинсы и обивку короткого дивана, на котором они развалились, Федя любезно вкладывает стекло в чужую ладонь, так, чтобы у пива появилось больше шансов попасть Андрею в горло, чем в окружающую среду.       Сделав глоток, Андрей все же отвечает, и, неожиданно, его речь даже звучит внятно, хотя после всего, что он запихнул в себя сегодняшним вечером это кажется невозможным. К этому моменту Федя уже и думать не думает о недавнем монологе про коллективную дрочку, отвлекшись на Андрея, так что даже не сразу соображает, что и к чему тот говорит: — Не знаю. В мои подростковые года единственная коллективная дрочка — это выебать друг друга в катке в доту. А сейчас как будто поздно думать об этом. И об этом он все это время рассуждал? Эти пару минут Андрей так внимательно залипал то ли в стену, то ли в потухший монитор плазмы с таким видом, что, казалось, как минимум, размышлял о судьбе человечества, а на деле все время думал об этой хуйне? Звучит дико и странно, но, конечно же, в духе Андрея. Не думая о последствиях Федя тут же выдает: — Ты многое потерял, — и тут же требует бутылку назад. Внезапно глаза Андрея опасно бликуют. Он придвигается ближе, крепко вцепляясь в бутылку, и еще до того, как Федорович открывает рот, Федя осознает свою ошибку. Его рука так и застывает в воздухе, не достигнув цели. Он знает Андрея хорошо, просто отлично знает, читает почти как раскрытую книгу, поэтому, положа руку на сердце, прямо сейчас уверенно может сказать: только что в эту лохматую голову пришла идея. В голову бухого и вмазанного Андрея идеи приходят исключительно плохие, и почти всегда затягивают и окружающих его людей тоже. Короткое Федино: «Ты многое теряешь» — похоже, становится бензином, который подливают в костер, и это ужасающее пламя сразу же разгорается диким пожаром в бездонных потемневших глазах. Андрей тут же мурлычет: — Так давай попробуем. Давай, — и протягивает бутылку, любезно вкладывая ее в федину ладонь, как сделал тот пару минут назад для самого Федоровича. Видимо, чтобы Игнатьев глотнул для храбрости.       Феде хочется отказаться, но Андрею отказать невозможно. Стоит только взглянуть на него, как желание творить хуйню наполняет тело. Поэтому, не думая дважды, Федя кивает: — А хули нет?       Ни разу не взвешенное решение, но рядом с Андреем вообще не было толка от взвешенных решений, потому что если что-то ебнуло тому в голову, дороги назад для всех участников уже нет. И секунды не проходит, как Андрей приближается, садится почти вплотную, и кладет голову Феде на плечо. В этом нет ничего странного: Андрей и трезвый тактильный до жути, виснет на нем, обнимает, закидывает ноги и чего только не делает еще. Каждое его прикосновение кажется таким будничным и привычным, потому что все, что касается Андрея будто само собой разумеющееся: вот только сейчас Феде вдруг кажется, что происходит что-то не то. Андрей же говорит, и из-за их дурацкого положения горячее дыхание почти обжигает кожу, пуская по телу волну мурашек: — Включишь тогда что-нибудь? Федя вдруг думает, что прямо сейчас встревает в какую-то не очень хорошую историю. С другой стороны, а что, собственно, не так? Да, им не по четырнадцать — возраст, когда можно творить любую дичь, считая это нормальным просто так, не думая ни о чем, потому что в голове один ветер — но разве это важно? В конце концов, что страшного случится, если они просто передернут на какое-нибудь хорошее порно вместе? Боже, что в этом такого? Как будто между Андреем и прошлой его подростковой компанией есть какая-то разница. Сердце почему-то подсказывает, что разница все же есть. Но сердце — не мозг, так нахрен его слушать? И все же, может стоит слиться прямо сейчас? Андрей, конечно, легко загорается, но также легко перегорает, переключая внимание на что-то другое; стоит лишь найти тему поинтереснее, как эта идея о совместной дрочке вылетит у Федоровича из головы. Стоит, наверное, так и поступить, но вместо этого Федя поднимается за ноутбуком и даже тратит лишние пару минут, чтобы вывести изображение с монитора на экран телевизора напротив. А хули нет? Если уж заниматься херней, то полностью отдаваясь делу и с комфортом. Выбирать долго не хочется, и Федя кликает на первое попавшееся видео с порнхаба: на экране какая-то костлявая девчонка с дурацким цыплячьим цветом волос соблазнительно изгибается, лапая тело. Андрей все также держит голову на федином плече (стоило тому только сесть, как Федорович возвращается в тоже положение, что и минуту назад), видимо, совершенно не собираясь это менять. Сейчас только становится хуже: теперь Андрей еще и приваливается к левому боку, приняв Федю то ли за спинку дивана, то ли за подушку под спину. Наглости, конечно, ему не занимать. Федя молча переводит взгляд на Андрея, но не говорит ни слова. Чужая лохматая голова на плече одновременно волнует и успокаивает, и если последнее ощущение кажется привычным, то внезапное волнение… Думать об этом не хочется решительно. Федя снова глядит на экран, рукой тянется к ширинке джинс, рядом также копошится и Андрей. Какое-то странное ощущение неправильности не покидает мысли: что-то странное есть в том, что происходит сейчас. Думать не хочется — но не думать не получается.       Рассеянно глядит на экран. Что-то странное и знакомое чудится в этой актрисе, и от этого все сильнее становится не по себе. Да и Андрей начинает здорово напрягать своей близостью.       Федя внимательно всматривается в экран, пытается уловить сходство и заодно определиться с кем именно он это сходство ищет; затем глядит на чужую макушку (слава богу, Андрей все же отлипает от него, откидываясь уже на спинку дивана). И снова на экран. И еще раз на друга. И… Ну и что, что у этой актрисы и у Андрея цвет волос одинаковый? Подумаешь. И что он цепляется к всякой херне? Но почему-то новое знание никак не выходит из головы, как Федя не старается вышвырнуть эту ерундистику прочь. Он тянется за бутылкой, и Андрей, словно выйдя из оцепенения, просит: — Мотни на что-нибудь поинтереснее, ладно? Смотрите, как раскомандовался, вскользь думает Федя. Думать думает, но все равно тянется к мышке, пытаясь на ходу сообразить, чтобы Андрею показалось контентом поинтереснее: но он даже на полоску видеоряда курсор навести не успевает, как Андрей уже накрывает его пальцы своими. Не сразу конечно: вслепую пытается нашарить мышку, промахивается, сначала как следует полапав бедро, ища чужую руку, которую Федя удобно устроил почти на коленке, после пройдясь кончиками пальцев по предплечью, и от этого жеста Игнатьев внезапно вздрагивает. А затем Андрей все же находит, что искал, и даже сам пытается перелистнуть на «что-нибудь поинтереснее», но уводит курсор куда-то к верхней кромке экрана, а опустить уже не получается. Вероятно, к этому моменту стадия его опьянения достигает, наконец, апогея. Ну или его дурацкое положение просто не позволяет справляться с некоторыми вещами по-человечески. Федя шлепает его по руке и мотает куда-то в первую четверть видеодорожки. Хрен знает, удовлетворила ли новая сцена неожиданно придирчивого Федоровича, или же тот просто теряет связь с реальностью, но заново мотать больше не просят.       Девчонка на экране уже успела опуститься на колени, преданно смотря в глаза какому-то мужику, признаться, довольно смазливому. Она тянет руки к чужим бедрам, зубами цепляет собачку на молнии ширинки, ведет вниз. Через пару секунд уже берет в рот член — а затем камера, которая прежде снимала ее сверху вниз зашла ей за спину. Режиссер (или кто там это решает?), видимо, хочет показать, какой кайф ловит неизвестный мужик, вот только Федя не гей и пялиться на него не собирается вовсе.       Но от цыплячьей макушки почему-то все равно плохеет резко. Нихерово Феде, видимо, вставляет третья бутылка пива, потому что теперь, как не старается, он не может отделаться от мысли, что точно также встать на колени и смачно сосать мог и…       Федя незаметно переводит взгляд на Андрея. Хрен знает, о чем тот думает сейчас, но вряд ли о том, как похожа на него эта актриса. Да и не была она на него похожа, если честно, что Федя так прицепился?       Вот только от одних только этих мыслей член дергается, и Игнатьев плотнее обхватывает его рукой, неспешно двигаясь вверх-вниз.       Все хорошо, главное не думать о херне, главное не думать о херне, все хорошо, хорошо… Только мысли выбросить уже не так уж и просто, в голову они встают, как влитые: кадр давно меняется, а картинка перед глазами нет — и видит теперь Федя вовсе не старательную девчонку. И дрочит уже не на нее.       Вот же блять.       А затем Андрей делает еще хуже: ему кажется хорошей идеей снова привалиться к фединому плечу, в этот раз и вовсе уткнувшись в изгиб шеи, так, что на каждом его рваном выдохе Федю словно током насквозь прошибает.       Он устало прикрывает глаза — каждое новое движение на члене ощущается теперь, как сделка с совестью, потому что к этому моменту, хоть актриса уже во всю скачет на партнере, мыслями Федя по прежнему в несуществующем кадре, где, стоя на коленях, Андрей принимает в глотку чей-то член.       Да что там, Федя бы многое отдал, если бы это был один конкретный, хорошо знакомый ему член.       Вот это его вставило — теперь точно больше никогда пить не будет. Больше никогда — особенно с Андреем, потому что теперь он сам своих же мыслей боится. Бояться то боится, но темп не снижает, не тормозит и Андрей, и его рваные тихие выдохи теперь слышны совсем уж отчетливо.       Блять, да Федорович ему практически в ухо дышит, еще бы их было не слышно.       Феде кажется, что он умирает. Или вот-вот умрет, если это не прекратится. Ему очень хочется, чтобы прямо сейчас Андрей встал и вышел нахуй из его квартиры. А еще ему хочется, чтобы тот придвинулся ближе, чтобы можно было ловить не только сорванное дыхание — но лучше бы, конечно, чтобы Андрей съебался и не ставил под вопрос федину ориентацию.       Федя — не гей. Просто пьян и походу ебнулся на голову — с Андреем это вот вообще неудивительно.       А затем свободной рукой Андрей вдруг косается фединого подбородка и вполне себе настойчиво поворачивает к себе. Их лица теперь так близко, что они едва носами не сталкиваются: все мысли мгновенно вылетают из головы. Очевидно, что Андрей уже совсем отлетел, и Федя вовсе не уверен от чего именно: наркотиков, алкоголя или их дурацкого совместного времяпрепровождения? Андрей пару долгих секунд пялится на федины губы, и в какой-то момент тому вообще кажется, что этот вмазанный идиот его поцелует — и Федя даже не уверен, что сможет его оттолкнуть. Что захочет отталкивать. Но вместо поцелуя, Андрей лишь тихо спрашивает:       — Можно?       Что «можно»? Прежде, чем отвечать стоит спросить, от Андрея чего угодно ожидать нужно, но Федя думает, что чтобы там Андрею в голову не пришло — глупо отказывать. Пусть творит, что ему хочется. Подумав об этом, Игнатьев просто кивает, насколько их сомнительное положение позволяет.       Рука Андрея исчезает с чужого подбородка, чтобы через мгновение нырнуть в штаны и сплестись пальцами с рукой Феди, которой он надрачивает себе, так неожиданно, что тот даже замирает. Андрей вжимается в него еще ближе, от шока Федя дергает ладонь, словно бы это может сделать ситуацию лучше, и Андрей тут же этим пользуется, перехватывая уже полностью чужой член.       И получается у него это так просто, само собой, будто бы нет в этом ничего ненормального, будто бы это так привычно, будто бы…       Так или иначе Федя едва не задыхается.       Крепкие длинные пальцы, уверенные движения чужой руки, тепло от почти всем весом повисшего на его плече Андрея — Феде кажется, что только это и нужно ему сейчас. Он ощущает, что сам сейчас отлетит не хуже вмазанного Федоровича, словно сам принял что-то особенно тяжелое.       Да лучше бы, блять, принял — так хоть оправдания бы для себя смог найти, а не вот это все.       Но словно бы всего этого мало, Андрей прижимается к фединой шее еще губами.       Это сложно назвать поцелуями — Федоровичу с его положения явно неудобно заниматься всем и сразу, но даже от ощущения языка на коже у Феди последние здравые мысли из головы уходят бесследно. Да и оставались ли они там вообще? В комнате только рваные выдохи — тяжелое дыхание их двоих и актрисы на экране.       Сумасшествие какое-то.       Федя вскользь думает, что после этого в жизни Андрею в глаза не посмотрит. Но несмотря на свои обещания тут же приоткрывает веки и поворачивает голову. Темные глаза кажутся еще более завораживающими и, не думая дважды Федя сам тянется к другу, будь он трижды проклят, и утягивает того в поцелуй. Пальцы движутся равномерно, обхватывают длинну крепче, едва на тот свет от переизбытка всего не отправляя.       Федя мог, (и должен был), конечно, ограничиться чем-то невинным, но вместо этого лезет языком в чужой рот — от неожиданности Андрей его впускает, глаза и без того огромные, расширяются, в них даже что-то разумное на миг мелькает. Появляется и сразу же исчезает, и он отвечает с тем же сумасшедшим напором, с которым отдается вообще любому делу и любой засевшей в голове идее. От осознания, что все это для Андрея лишь тупое развлекалово почему-то становится тошно.       Федя в жизни ему больше в глаза не посмотрит. И из-за поцелуя, и из-за вставшего члена, и из-за этих мыслей тоже — просто не сможет, точно не сможет.       Андрей же тянется к свободной фединой руке, и тот как-то сразу догадывается, чего Федорович хочет: Федя сам касается чужого члена и также легко обхватывает его пальцами, как его обхватывает сейчас Андрей. Ну, легко, конечно, сильно сказано, потому что сидит Андрей отвратительно неудобно, но тому, кажется, вообще нет до этого дела.       Андрей разрывает поцелуй, снова утыкается в шею и прячет там неожиданно громкий стон. Его тяжелое дыхание теперь перемежается с почти поскуливаниями, а сам он начинает самозабвенно толкаться в руку, и Федя от такой отдачи летит окончательно — у него едва ли звезды перед глазами не пляшут. Федорович неожиданно легко попадает в ритм, и то, как синхронно они двигаются почти пугает, но Феде теперь так все равно сейчас: все, чего он хочет в моменте — поскорее спустить, и ему плевать, что он завелся просто от руки и близости, блять, лучшего друга. А они ведь с ним на крови братались, как теперь пришли к этому пиздецу?       Андрей снова невнятно зовет его, и, стоит Феде лишь повернуться, как Федорович прижимается губами к губам, втягивая его в еще один отвратительно-горячий поцелуй.       Федя ускоряет движение руки, Андрей стонет прямо в рот и все же кончает, перепачкав Федин кулак. Кажется, весь напор и энергия покинули его тело, потому что теперь Андрей действительно виснет на Феде всем весом, и, кажется, отделяться вообще не спешит. Все происходящее ужасно — но ужаснее всего то, что спускает Федя сразу следом от одного вида загнанного и обессиленного Андрея, не переставая думать, кто именно его так загнал. Порно давно уже закончилось, не таким уж и длинным ролик был, а Федя только и думает о том, что ему вовсе не хочется, чтобы Андрей от него отлипал — хочется наоборот ощущать его рядом как можно дольше. Больше.       Чаще.       И это совсем уж хреновые и неправильные мысли. А затем Андрей вдруг неразборчиво шепчет куда-то в изгиб шеи:       — Федь, я так скучал…       Федя не понял, о чем он, но когда переспрашивает, Андрей, словно бы на мгновение трезвеет и отвечает другое:       — Говорю опыт действительно незабываемый, — и Феде кажется, что на мгновение в чужих глазах мелькает страх. Мелькает и исчезает, да и Феде не до того, чтобы ловить тени чужих эмоций, у него и собственных сейчас через край.                   Незабываемый опыт — Игнатьев согласен. Вот только такой незабываемый опыт хочется забрать с собой в могилу и так, чтобы никто в жизни о нем не узнал, потому что легкий петтинг с лучшим другом вот совсем не то, чем Феде хочется делиться. Но очень хочется повторить, хоть он и старается эти мысли от себя гнать.       А потом Андрей все-таки отлипает от него, рассмеявшись так легко, будто бы прямо сейчас не произошло ничего странного, будто бы все должно быть так. Словно бы нет ничего неправильного, словно бы…       Федя вновь смотрит на него, думая, что если он еще раз увидит эту почти счастливую улыбку, то точно с ума сойдет. Не говоря ни слова он прижимает Андрея к себе, только бы тот не увидел его лицо сейчас — потому что все самые дерьмовые мысли там, вероятно, капсом написаны.